Страница 9 из 12
– Я не буду! – вспыхнул, отпрянув от подношения, Кроулинг.
– Вы должны!
– Не буду! – упорствовал он, хотя страшная засуха сжигала ему нёбо. – Уйди!
– Пей! – очи Изабеллы сверкали, как зеницы Чёрной Аннис, заставляя повиноваться ей. – Не медли!
Он сдался и, обхватив ещё тёплый после дядюшкиного тела напиток, перебарывая отвращение и тошноту, влил его в своё страждущее горло. Кровь текла густой, кисельной массой, заставляя пищевод инстинктивно содрогаться, препятствуя её движению внутри Кроулинга. Пока он пил то, что исторглось из его дяди, Изабелла бесновалась по комнате в шаманской пляске, истошно выкрикивая латинские фразы, отдалённо ему знакомые:
«Quid est, Catulle? quid moraris emori?
Sella in curuli struma Nonius sedet,
Per consulatum peierat Vatinius:
Quid est, Catulle? quid moraris emori?»
Терпкая кровь дурманила Кроулинга, отягощала его сердце дополнительным грузом. Он пил – сколько? Часы разбились – не с чем было свериться. Вроде бы, совсем недолго – пока Изабелла голосила свои проклятия – но так же и вечность, целую вечность, покуда глоток отмерял собой минувший год. Воли его не хватало для того, чтобы опорожнить стакан до дна. Кроулинг даже не чувствовал вкуса того, что пьёт, – мысль его была захвачена самим ритуалом и его язычески-пленительным антуражем в виде танцующей нагишом вакханки, чьи ступни перескакивали с белого на чёрное, ни разу не повторив клетки.
– О, да! О, да! – извивалась Изабелла, потряхивая грудями, словно кастаньетами. – Вбирай в себя всё! Oblivisci, oblitus est!
Наконец, последний сгусток крови исчез во рту Кроулинга, опьянив его хуже всякого вина. Борясь с поглощающей тело слабостью, он делал попытки встать с кресла, но нечто на подобии незримых нитей удерживало его в неподвижности. Заметив, что бокал в руке Кроулинга пуст, Изабелла замерла и подалась поближе к нему:
– «Эй, девушка в поле, что с русой косой // Идёт с затаённой под сердцем тоской»! – принялась напевать Изабелла. – «Уплыл её милый в такие края // Возврата откуда нечего ждать»! – не дойдя пары шагов до Кроулинга, она уселась на пол, раздвинув ноги так, чтобы ему хорошо была видна её промежность. – «Лишь в снах к ней является миленький тот // Но от встреч с ним бросает девушку в пот // Застылая кожа, и мертвы глаза // К себе зазывает рука мертвеца»! – на финальной строчке пение её перешло в рёв, и всё миндальное тельце, что прежде настырно взывало к кроулинговому естеству, пошло трещинами и швами, будто старый камзол. Из разверзшихся прорех на свет божий вырвалась нечисть: из пасти, жужжа крылами, повыскакивала саранча, черви поползли из ушей, личинки прогрызлись сквозь кожу грудей, пауки выбрались из-под рёбер, тараканами обернулись ногти, а из раскрытого влагалища, шипя и скаля ядовитые клыки, потекли змеи и прочие мерзкие гады.
Тут уж никакой силы невидимых пут не хватило, дабы удержать Кроулинга обездвиженным. Он в панике вздыбился и сорвался галопом, прочь от разлагающейся на членистоногое племя Изабеллы, подальше от окоченевшего трупа дядюшки. Кроулинг вбежал в единственную открытую дверь и понёсся по коридору, неотличимому в своей изысканности от покинутого ранее зала. Шашечки под ногами чередовались всё в той же последовательности, что пятна далматинов, и от их постоянного мельтешения Кроулингу начинало казаться, что он вовсе даже не бежит, а топчется на месте. Но остановиться, перевести дух и разобраться во всём не давали скрежет крысиных коготков, стрекотанье саранчи и бесшумное (и оттого самое ужасающее) передвижение змей, следовавшие за ним по пятам ротой солдат.
– Вернись же, вернись! – заклинало что-то нечеловеческое позади.
А Кроулинг, идя наперекор этому зову, гнал вперёд с ощущением, что теряет опору, уходит под землю. Собственно, так оно и было, ведь стоило ему взглянуть под ноги, как стало очевидно, что никаких белых клеток больше не осталось, и понизу стелилась одна лишь чернота – пропасть, в которую он летел сброшенным с обрыва камнем.
– Нет, только не это, нет же! – в крайнем испуге завопил Кроулинг и криками этими разбудил самого себя на дядиной кровати, взметнув вверх старое шерстяное одеяло на манер матадорского плаща.
– Приснится же такое. – суетливо промакивая взмокший лоб наволочкой, брюзжал он. – Я чуть с ума не сошёл от страха. Картинка, как наяву. Боже, кажется, теперь я готов и в тебя уверовать. Ах!
Уже наверняка рассвело, но траурные украшения спальни стояли на пути у света македонской фалангой, не давая ни кванту проскользнуть в бывшие дядюшкины покои. Кроулинг ещё какое-то время протирал глаза, стараясь отделаться от кошмарного наваждения и вернуть своему рассудку обычную для того трезвость и предприимчивость. Проснувшись окончательно, он покинул постель и размялся, с удовлетворением прислушиваясь к щёлканью затёкших суставов и позвонков. С этим звуком к Кроулингу вернулось прежнее самообладание, а треволнения ночной поры отступили прочь, как полчища Наполеона из России.
Прежде всего, образно вернув голову обратно на плечи, он отметил, что спальня выглядит запустелее прежнего, словно бы в ней не убирались пару добрых лет. И когда же успело нарасти столько паутины? Паукам не спалось, и они от нечего делать ткали все сумерки напролёт, уподобившись фабричным швеям, пока не окутали своим трикотажем всё вокруг? Слабо верится. А вдруг здесь всегда было так гадко, просто Кроулинг под воздействием ностальгических веяний не отдавал себе в этом отчёта? Вряд ли, учитывая, каким он слыл брезгливым чистюлей. Кроулинг и грязь были двумя несовместимыми понятиями. Что ж, возможно, этот мусор нарос здесь в насмешку над ним – дядя умудрялся строить козни и с того света.
Следующей странностью для пробудившегося стала пропажа Изабеллы. Он ясно помнил, как заснул с ней в обнимку после внезапно разгоревшегося акта страсти, но теперь не находил не только девушки, а даже следов её присутствия. Кроулинг не исключал, что она могла встать пораньше и тихонько ускользнуть к себе паковать чемоданы, однако ему слабо верилось, что ни одна прогнившая половица не оповестила его об этом бегстве. Да и покрывало было чистым (если не считать материализовавшейся из ниоткуда пыли) – обычно, от людей остаются хотя бы волосы. Так что, либо Изабелла от природы не числилась неряхой, либо умело прибралась за собой. И то, и то было в равной степени маловероятным.
Чего даром гадать, Кроулинг решил перейти к активной деятельности и разобраться со всем самостоятельно. Наряд дожидался своего владельца аккуратно сложенной стопкой на тумбе (что опять же вызывало подозрение, ибо охваченный любовной лихорадкой Кроулинг вряд ли стал бы возиться с одеждой). Поспешно одевшись, он высунулся в коридор. Прокатившийся ревматическим шоком по полу скрип тут же убедил его, что смыться тайком у Изабеллы ни в коем случае не вышло бы. Кажется, дом состарился ещё на полвека – в таком ужасающем состоянии застал его Кроулинг. Со стен послезали остатки обоев – тут и там зияли проеденные мышами в качестве ходов дыры и заросшие цветущей, как на клумбе, зеленью участки. Настил под ногами напоминал минное поле, где уже успела подорваться пара-тройка невнимательных бегунов. Членистоногих здесь развелось даже побольше, чем в дядюшкиной опочивальне – куда ни глянь, а на тебя в ответ таращатся десятки миниатюрных аргусов из детской страшилки. И пахло в коридоре как-то странно: даже не затхлостью, а «отсутствием запахов», словно ничего материального в нём не содержалось – пустое вакуумное пространство, обманчиво сокрытое под антуражем лесной пещеры. Тем не менее, Кроулинг привык доверять глазам, а не носу, а оттого увиденное парализовало его, будто укус мухи цеце.