Хогвартский комиссар

Глава 14. И чудеса обыкновенного...

Широким шагом Гиппократ пересек залитую волшебным светом прихожую Мунго, миновал регистрационную стойку с привет-ведьмой и прошел к лестницам, в упор игнорируя лифты. Бодрой рысцой взбежал по ступеням, на бегу похлопывая по бедру свернутой газетой. Добравшись до пятого этажа, он тем же широким быстрым шагом промчался по коридору до палаты Януса Тики, войдя в которую, тут же закрыл дверь на ключ. Окинул пристальным взглядом большое продолговатое помещение, помедлил и направился к двум койкам, стоявшим в самом конце палаты. Зайдя за ширмы и не глядя на пустые постели, Гиппократ подошел к стене, обклеенной фантиками, и нажал ладонью на блестящую обертку от шоколада. Что-то лязгнуло, загудело, потом со скрипом сдвинулась стена, открывая неширокий проход, куда Гиппократ и шагнул. Пройдя по тайному ходу, Сметвик вошел в светлую, уютно обжитую комнату. В ней стояли кресла, диван и большая двуспальная кровать, за которой находился встроенный гардероб. На диване с вязаньем в руках сидела женщина, в кресле, чуть в стороне пристроился мужчина с книгой.

Подойдя, Гиппократ развернул газету, зашуршав ею, и негромко позвал:

— Фрэнк, Алиса, всё кончено. Старика больше нет.

Мужчина и женщина синхронно повернули головы и внимательно посмотрели на него. Потом, после некоторого колебания, Алиса кинула взгляд в сторону двери, отложила рукоделие и протянула руку за газетой. К ней с кресла тут же пересел Фрэнк, и статью про смерть Дамблдора они читали вместе, склонившись головами.

Сметвик сел в освобожденное Фрэнком кресло и задумчиво уставился на их поседевшие макушки, вспоминая обстоятельства появления здесь четы Долгопупсов десять лет назад…

Хэллоуинские праздники только начались, и в Мунго поступили первые пациенты, перепившиеся-передравшиеся на почве фантасмагории. Ибо летучие мышки — это, конечно, круто, но пляшущий скелетик — это ещё круче, а кто не согласен… Та-а-ак, ты меня не уважаешь? Ну так получи! Вот тебе сглаз во всю рожу, а тебя украсит рука, торчащая из груди… ой, мама, че я сделал?!

И двое спятивших, доставленных мракоборцами из резиденции Долгопупсов, никого не удивили. Наскоро осмотрев и найдя их условно мирными, спихнули Сметвику, попросив поместить в палату к Янусу до разборок.

Спихнули и унеслись нянчиться с другими пострадавшими, чьи травмы требовали немедленного вмешательства. А он, осмотрев пациентов, пришел в полное недоумение, увидев, что супруги Долгопупс только притворяются чокнутыми. Хоть и продолжали дрожать от последствий многочисленных круциатусов, сумасшедшими они явно не были.

Поняв, что их обман раскрылся, Фрэнк с Алисой признались, что приняли это сложное решение после того, как Белла в горячке боя крикнула, что Лорд всё равно не доберется теперь до второго ребёнка пророчества, несмотря на все обходные дорожки Дамблдора, потому что мертв, мертв, мертв! И это отныне её долг — отомстить за дорогого Лорда, она сама прибьет второго мальчишку!

Вот как? Темный Лорд собирался убить не одного мальчика, а двух? А при чем тут Дамблдор и его обходные дорожки?

А при том, что старик является Хранителем Тайн Поттеров и Долгопупсов разом, но их почему-то легко нашли Пожиратели! И вот теперь Поттеры убиты, а до Невилла Лорд просто не добрался, потому что был остановлен первым ребёнком — Мальчиком, Который Выжил. А Дамблдор, вместо того, чтобы передать осиротевшего малыша в семьи крестных, засандалил всех его родственников куда подальше. Он и Алису хотел убить, но та, к счастью, догадалась прикинуться малость неадекватной, напугав до полусмерти матушку Августу. А когда Великий Светоч подозрительно покосился на Фрэнка, тому тоже пришлось срочно изобразить придурка, ибо ясней ясного было понятно, что для исполнения пророчества требуются полные сиротки. Так не лучше ли подыграть страшиле-Дамбу, чем и впрямь расстаться с жизнью?

Вот так они и оказались здесь, в тайной комнате, на попечении Гиппократа Сметвика, который полностью включился в дело: узнав заранее день и час визита Августы и Невилла, он приводил Алису с Фрэнком в общую палату и оставлял их на койках, отгороженных ширмами от остального зала. Ну а те старательно изображали репу и морковку, благо усилий для этого никаких и не надо, главное, тупо смотреть перед собой и мычать — для матушки и прочих взрослых родственников; для Невилла же, если того осмеливались оставить на пару часов, они становились нормальными — тетешкали и развлекали малыша…

Так что вполне понятно, что ребёнок всеми силами рвался в Мунго — навестить любимых маму с папой. А будучи смышленым, сам начал подыгрывать родителям: скорбно помалкивал при бабушке-дедушке, а потом, пользуясь занятостью взрослых, тихо просился посидеть тут, «чуть-чуть, пожалуйста, я буду тихохонько сидеть и никому не помешаю». Сметвик добродушно басил, что пусть малец пообщается, тут вон, весь персонал за ним присмотрит, не извольте беспокоиться…

Ну а стоило бабусе с дедом трансгрессировать от больницы, как Невилл превращался в живой счастливый ураганчик, заливался смехом и купался в ласке родителей, которым приходилось прятаться здесь от большого мира. Почему и зачем они прячутся, Невиллу объяснили уже очень давно, и мальчик заочно невзлюбил Дамблдора ещё до того, как увидел его воочию. А увидев — возненавидел. Дамблдор пришел в гости к дедушке Элджи, долго попивал чаёк, съел все конфеты (гад!) и журчал до-о-олгими монологами на тему всеобщего блага. И главное, всё глазками своими сверкает, Невилла рассматривая, маслено так, приторно улыба-а-ается, как педик какой-то… Невилл, увы, теперь понимал, что такое «педик», это когда чужой дед смотрит на тебя, как на лимонную дольку, а их старик, видимо, любил больше всего.

Дед-то Элджи брюзжит, жалуется на то, что внук сквибом растет, ни капли магии в нём, а гость знай маслится, довольный-предовольный сидит, чуть ли не ликует. Маленькие дети видят куда больше взрослых со своего необычного низенького ракурса, вот и Невилл тоже — видел то, чего совсем не замечал полуслепой двоюродный дед Элджи. Двуличность и лживость Дамблдора. И всё яснее понимал маленький Невилл, что правильно мама с папой сделали, спрятавшись от злобного старикашки за надежными стенами палаты Януса Тики.

И не сквиб он вовсе! А очень даже волшебный волшебник, просто незачем пока. Что он и доказал, приложив деда Элджи нехилым таким выбросом, когда тот с досады выкинул ребёнка в окно, так Невилл не только в живых остался, поскакав по дорожке аки мячик, он ещё и деда в жабу превратил… Да-да, в того самого, в Тревора, очень уж дед походил на квакушку — широкоротый, лысый, пучеглазый и весь в бородавках пупырчатых, как тот жаб… Так он, бедняга, та-а-ак впечатлился, что прямо-таки воспылал пламенной любовью к внуку — стал постоянно держаться рядом. Ага, в надежде, что тот его пожалеет и расколдует… Увы и нет. Бедного Элджернона-Тревора осмотрел сам Сметвик и с удовольствием констатировал, что колдовство необратимое (стихийный детский выброс же!), что отныне Элджернону до конца своих дней суждено провести в жабьем образе.

Невилл поначалу трепал Тревору нервы, целых три года с восьми до одиннадцати включительно, с детской беззлобной жестокостью подвергая дедушку-лягушку всяческим испытаниям вроде утопления в пруду, где Тревора чуть не сожрала голодная цапля, и катания в игрушечной карете по всем ухабам, в которой деда-жабу так растрясло и расплющило, что он в триллионный раз пожалел, что издевался когда-то над внуком.

В школу Невилл Тревора брать не хотел и даже честно потерял на платформе, заставив бабушку понервничать. Но Тревор, как мы знаем, теряться не хотел и сам трансгрессировал в лодку к внуку. Зачем, он и сам не мог бы теперь объяснить… Привык, наверное. Или надеялся по-прежнему, что его кто-нибудь расколдует. Тихо и скромно сидел в неудобном кармане, дожидаясь распределения внучка, с той же кротостью просидел первую ночь в холодной ванне, куда его кинул Невилл, не пожелавший селить деда рядом с собой в спальне. И дальше жил незаметно рядышком, становясь молчаливым свидетелем того, как живет и учится нелюбимый когда-то внук.