Страница 43 из 83
Было мало народу среди кочевников в то время, оттого и новое селение оказалось небольшим. Покончив с ним, направились к северной бухте, куда их зазывал герцог Укуджики, а от неё до города было восемь дней верхом.
Бухта оказалась кладбищем кораблей. Потому и пришлось остаться кочевникам-строителям южнее, за холмом. Кто-то донёс городу за горами, что у места появились хозяева. И предложили посланцы Лагенфорда помочь с ресурсами, чтобы иметь под рукой выход к морю, но до того Дракатри и их последователям надлежало самим берег и воды расчистить.
Вскоре вернулась Соломея, но Добромир, всё ещё злой на неё за обидные слова в адрес сына, выскочил с тем самым мечом. А наставница лишь горько усмехнулась из-под маски и велела избавиться от этого доказательства грехов. Пока Арчибальд и Сол успокаивали Добромира, их дети помогали взрослым убирать бухту. Поднялась волна и забрала сына Арчибальда. И не стало у него того, кому передать свой дар и титул. Как отрезало.
На следующий год у одного из близнецов Сола от первой любви родился чудесный малыш Вааи, названный по имени тихого тёплого ветра. Второй близнец проводил всё время с семьёй, а не как раньше с одиноким и озлобившимся на примере отца Доживаном. И тот, оставшись сам по себе, однажды украл лошадь и, хоть ноги не доставали до стремени, уехал в Укуджику. Писал письма каждые полгода, что поступил в услужение к городскому архитектору, да принялся изучать сложную науку водопроводов. А после, когда у Вааи появилась сестра Мауна, названная в честь буйного лихого ветра, родичам стало и вовсе не до сбежавшего ребятёнка: всё внимание на себя малявка перетягивала, буянила с детства и дралась.
Много лет ушло, чтобы очистить берег и бухту, ведь даже водоросли были все изломанные, горькие. И земля каменистая вовсе не плодоносила, аж пришлось с юга везти. Перебрались на чистое место Дракатри и их последователи, да принялись город строить, тогда и Доживан вернулся, ещё и лагенфордские, следить, куда денежки их уходят. Ну хоть подмогу с собой привезли — и ладно. Тогда же прибило в бухту остов пиратского корабля, и после этого что Доживан, что два городских дружка его новоявленных как в воду канули. Любое место не бывает долго пусто, и вот на смену им прибыли важные особы из Теней: двое братьев, один из них с женой беременной, вредной, и писарь с годовалым сынишкой. Сопровождал их лекарь — обычный человек.
Пока взрослые занимались стройкой, да всякими сметами и расчётами, Вааи с Мауной, хоть воротили носы, но приглядывали за маленьким писарёнком. Вскоре вернулся Доживан и не один, а с дочкой младшего сына герцога Укуджики в роли супружницы. Свадьбу дома играть не разрешил, отчего отец его Добромир ещё больше замкнулся, но правда осталась за Доживаном: нельзя повторно, даже по-семейному обручаться, коли невеста вот-вот разродится. Что огонь и вода, что беда и радость свойство одно общее имеют — шириться, коль волю им дай. Так и следом за сыном Дракатри писарь нашёл себе жену. Скромную, скрытную, тихую, она помогать каждому рвалась, даже если о том не просили, одна странность с ней была: вечно скрывала она лицо, даже глаз не показывала. Но люди это восприняли довольно легко — зла не делает, и ладно.
В тот год шторма били без продыху, мёртвой рыбой весь берег засыпало, да вот только есть её было невозможно — кости да желчь одна. Голодный год был. И новорождённому внуку Добромира, тихому-тихому, не сплели, как принято, из сезонных цветов венок, что бы значил лёгкую и безбедную жизнь, даже ленты «на счастье» куда-то делись.
Меньше, чем через полгода, как кончилось лето, когда в единственный просвет средь штормов вышли в море на рыбалку Арчибальд, Серый Сол и муж той дамы из Теней, пришло время и остальным двум роженицам произвести на свет своих детей. Да только увидел Арчибальд взором ястребиным, что неладное творилось в доме, где были женщины, лекарь и писарь с сыном. Развернули лодку, отправились обратно. Тут-то шторм и вернулся: небо в миг почернело, не стало видно огней нового маяка, волны бросали судёнышко. Еле как стихию перебороли, добрались до берега, а там всё уже кончено. Нашли лишь внуков Сола, что баюкали испуганных сыновей Доживана и писаря, самого писаря без чувств у савана, под которым лежали его мёртвые жена с дочерью, бледных и молчаливых лекаря и Теней с малышкой на руках, да Добромира, который ничего не пожелал объяснять.
Тяжёлый год недомолвок и переглядок предстоял им, пока в Лагенфорд не вернулись Тени с лекарем, да писарь с мальчиком и телом жены. А новорождённую малютку похоронили там же, в Макавари. А ещё через год Доживан с супругой и сыном Алеком отправились вслед за Тенями. Лишь краем глаза заметила их отъезд вновь прибывшая Соломея и удовлетворённо кивнула. И это ещё больше озлобило Добромира, да только годы уже были не те, чтобы лютовать, и все свои силы Дракатри употребил в помощь городу Макавари, да новым жителям, что стекались в него со всех сторон.
Дни летели за днями. Казалось, всё должно было давно истереться из памяти, сгинуть, ан, нет. Всё помнилось так же ясно, будто случилось вчера, и яркими образами приходило к старику Арчибальду Ястребу в самые тёмные часы перед рассветом.
* * *
Лодка
— Простите мою дерзость, господин, но отсюда капитан выглядит довольно живеньким и даже бодрым.
— Хватит придуривать, а!
— Простите, больше не буду…
— Тебе вообще плевать, да? Ты разве не видишь, что с ним?
— А что видите вы, господин?
— Заткнись! Не называй меня так!
— Простите… Если бы я только мог помочь капитану…
Парень, сидящий бок о бок с Алеком на палубной надстройке, спрятал жестяную коробочку за пазуху и пыхнул самокруткой. Оба, задрав головы, смотрели на причудливо меняющий свои очертания сгусток пламени с распростёртыми назад и вбок крыльями, к которому вела туго натянутая верёвка. В ярко-фиолетовых всполохах виднелись то гигантская птица, то фигура мальчика, и с каждым часом первое проявлялось всё больше. Даже не зная ничего о силе Феникса, ребята понимали, что это не к добру. Если долго вглядываться, можно было заметить чёрно-жёлтую пульсацию у правого крыла. Алек старался не присматриваться. Слишком это было нереально, страшно и накатывал стыд за неспособность помочь.
Джази подтянул одно колено к груди, положил на него руку с самокруткой, чтобы дым не попадал на спутника, подставил ветру лицо, щурясь и чуть заметно улыбаясь. Алека бесило его спокойствие, но поделать он со своими чувствами ничего не мог, да и спокойствие то было напускное. Когда пират думал, что воришка на него не смотрел, то менялся: взгляд становился острым и напряжённым, парень даже не моргал, глядя на огненную птицу, кулаки сжимались, а позой походил на охотничьего пса, готового в любой момент по сигналу хозяина броситься с места. Алек видел таких собак в Лагенфорде у особого отряда стражей, которые ловили преступников с помощью своих выдрессированных зверей. Это всегда проходило стремительно, жёстко — не спрятаться, не убежать. Всегда по команде: сигнал — и вот застывшая мгновение назад фигура мчится молнией к цели, клацают зубы, рассчитанный мощный прыжок — и добыча повержена.
Воришка потряс головой, прогоняя воспоминания одной такой облавы, кончившейся для него прокушенной ногой и клеймом под ключицами, потёр ладонью лицо, чтобы взбодриться, взглянул на пирата сквозь пальцы. Тот будто невзначай коснулся тугой алой косы, задевшей его, медленно выпустил дым из уголка рта, встречный ветер бросил ароматное облако в сидящих. Алек дёрнулся, ощутив прикосновение к волосам, Джази мигом убрал руку. То благоговение, что вызывал их вид у пирата, было лестным и одновременно пугающим. Узнать суть особого обращения так и не удалось — рассказ зиял дырами, недомолвками, путался, но паренёк стоял на своём и продолжал звать «господином».