Страница 41 из 83
Узкая комната в угловой башне особняка двенадцатого советника полнилась шорохами и звуками из сада, раскинувшегося под окнами. И этот дом с бесшумной прислугой был молчалив. Хотя ещё недавно он, одна из его комнат, была пронизана голосами близких Шермиде людей. Она даже не могла произнести их имён, чтобы не запачкать. Урмё и Нолан. Те, кого она действительно любила. И теперь, если бы ей предложили выбрать между ними и всеми Энба-оленями, ответ был бы очевиден.
Но вот с сыном и внуком всё сложнее. Они не видели её ни разу, лишь старая кормилица изредка присылала письма, подтверждающие, что посылка с деньгами дошла. Шермида откупалась как могла. Она считала себя недостойной зваться матерью, ведь просто посылая все деньги, не купишь тех лет, проведённых в разлуке, не отдашь тепла, объятий, долгих разговоров, любви. Особенно любви, которой у Шермиды было так много, что хватило бы на всех, кто бы ни попросил. Но те, кого она хотела одарить своей любовью, не просили, а другие принимали как данность, втаптывая её сердце, и без того разбитое, в грязь.
Мысли рваными потоками выхлёстывали из фонтана памяти. Она была уверена, что он захлебнётся там, на «Жжёной деве», что всё прекратится. Но боль, унижения и злость заставили жить. Жить и помнить.
Шермида вспомнила, как вернулась из ссылки и не узнала родные края. Всё изменилось. Всё стало чуждым, пугающим, прогнившим. И она приняла новые правила, постаралась найти утешение в служении тем, кто заплатит. Ведь если деньги способны улучшить жизнь её ребёнка, то почему бы и нет.
Жалела ли она о чем-нибудь? Скорее, да, чем нет. Что не отказалась от предложенной работы. Но в то же время была благодарна, ведь так смогла увидеть всё изнутри. Эти натянутые политические струны, этот омут интриг, препятствий и капканов. И Энба-олени устроили их сами себе уже давно, и сейчас все механизмы срабатывали один за другим. С клацаньем защёлкивались, перекусывая и традиции, и устои, и пафосные речи Патерио-Энба. Рыба давно уже сгнила с головы.
Филиппа, последняя из прямых наследников Патерио-Энба, торопила, не давая осмотреться. У неё были большая история и маленькая просьба. Маленькая, совсем крохотная просьба: отвезти двух мальчишек в Ярмехель и внушить с помощью настоя из крови Шермиды, что те — сыновья главы города и что они отрекутся от власти в пользу её, Филиппы. А затем следовало убить старика.
К тому же, если бы мальчиков приняли, это бы открыло границы Ярмехеля для других племён, сделав их союзниками города-форта. И тогда бы можно было рассчитывать на помощь Фениксов в добыче клятой руды для постройки цепи. Объединившись, победить. Но всё пошло не по плану.
Опоённые настоями мальчишки будто сбрендили — устроили погром в тронной зале. Фениксов безумец сбежал в подвал, где находился музей памяти, и всё там перевернул. А пасынок Филиппы и вовсе забился в тёмный угол, страшась света и направленных на него взглядов придворных, а стоило его припугнуть, отправился следом за Фениксом. Едва их потом нашли в катакомбах на уровнях ниже музея памяти. В попытках оправдаться и исполнить приказ Шермида приблизилась к Патерио-Энба и увидела в ордене на его груди точно такую же красную каплю. Отвратительный знак Братства Вечности. И тогда поняла: спасения нет. Спасения нет даже за надёжными стенами.
Она бросила попытки внушить нужное Патерио-Энба, оставив это на долю наследницы, забрала беспокойных мальчишек и увезла их обратно в Лагенфорд. Они не заслужили… Но после, вновь поддавшись влиянию Филиппы, Шермида закрыла глаза на свои убеждения, ведь долг перед сыном важнее чужих детей. И снова пришлось иметь дело с теми мальчишками, будто остальному миру, племенам и семьям не было до них дела. Равнодушие поселилось в сердце Шермиды, пока недавно она не встретила в старом кафе тех двоих. Любимых. Навсегда любимых.
Она вспомнила и нелепую попытку здесь, в доме двенадцатого советника, опоить и подчинить тех двоих. Внушить, что они её не знают и никогда не встречали. Не вышло. Слишком упрямые, слишком подозрительные. Любимые.
Женщина встала с узкой кровати — под ногой тихо хрупнул раздавленный лист, — прошла к открытому окну. Ночной воздух пробрался под длинную ночную рубашку, холодил кожу, от него по рогам к лицу проходил лёгкий, приятный звон. Шермида улыбнулась. Покрепче сжав в ладони каменную каплю, ступила на невысокий подоконник. До земли было далеко.
* * *
Урмё
Хмельной от долгих задушевных разговоров, от дружеского плеча, спустя долгие годы оказавшегося рядом, от завершения непосильного дела, Урмё на рассвете после аудиенции у мэра обнаружил себя на каретной станции на второй южной улице Лагенфорда.
— Здоровьечка вам, господин старший детектив, — ласково улыбнулась ему смотрительница, аккуратным почерком заполняя подшитую тетрадь за конторкой при свете двух светлячковых фонарей.
Несколько разодетых мужчин и леди играли в карты слева за столом, попивая чай, настолько крепкий по запаху, что им можно было конопатить окна. За открытой дверью в конце комнаты виднелись фыркающие упряжные лошади, повозки, люди, грузящие бочки и ящики. Урмё проморгался, ища ответ и пытаясь понять, зачем сюда пришёл. Кто-то из будущих пассажиров отсалютовал ему деревянной кружкой, на что детектив только вяло кивнул. Смотрительница повторила вопрос.
— Когда ближайший до Заккервира? — услышал Урмё свой внезапно охрипший голос и пожалел, что слова нельзя забрать назад.
Смотрительница отстукала кончиком пера заполненные строчки сверху, остановилась на середине и расплылась в улыбке.
— Через пять минут, господин старший детектив. Желаете купить билет? Одно место как раз есть.
Мужчина закрыл глаза, чтобы не видеть, как руки наощупь достали кошель.
— Багаж?
— Нет.
Монеты перекочевали из одной руки в другую.
— Отправьте посыльного ко мне домой с запиской, пусть под дверь воткнёт. — Урмё нацарапал несколько строк на предложенной бумаге и широким шагом, не оглядываясь, вышел на станцию.
* * *
Шермида
Хлопнула дверь. Порыв ветра толкнул в грудь, ноги заскользили по подоконнику. Чьи-то руки обхватили за пояс. Голос сладкий и приторный, как бочка мёда, на дне которой таились осколки стекла, горячо зашептал:
— Дорогая, ты снова за старое? Не глупи. Ты можешь огорчить меня и будущую Патерио-Энба.
— Пусти!
— Тщщ, ты ведь взрослая женщина и должна понимать, что твоей смертью уже ничего не изменишь.
— Отпусти меня!
— Увы, не могу. Пока ты в моём доме, не отпущу.
Она крутанулась в кольце рук, взглянула в смеющиеся глаза на моложавом лице.
— Значит, стоит мне покинуть твой дом, могу делать, что захочу?
— Тебе стоит отдохнуть, дорогая. Основная работа закончена. Ты бы не хотела развеяться? Может, спустимся и выпьем кофе с корицей?
— Сам пей свою корицу! — Она обернулась и плюнула вниз. — Эта клятая пряность творит с Энба-оленями то же, что кокке и никшек с обычными людьми. Посмотри на себя, Маурицио! Ты уже не можешь без неё жить!
— Не могу и не хочу. Есть слабости, которым невозможно не потакать. Ты разве так не считаешь?
Она промолчала, не найдясь с ответом. Он приподнял её, стянул с подоконника, поставил на пол. Большие, пропахшие корицей руки погладили короткие растрёпанные волосы женщины.