Тростник под ветром

Прислушиваясь к беседе обеих женщин, раненый не сказал ни слова. Иоко и сестра Огата катили кресло наверх по склону до самого входа в госпиталь. Здесь Иоко

стала прощаться, и тогда Огата-сан сказала, что, когда смена кончится, она непременно забежит к Иоко в аптеку поболтать.

. — Желаю поскорее поправиться,— поклонилась Иоко незнакомому раненому. Это была стандартная фраза, общепринятая вежливость, какую всякий здоровый человек обычно оказывает больному.

Раненый в кресле оглянулся и вместо ответа только кивнул, внимательно глядя вслед Иоко. Иоко торопливо побежала обратно.

По дороге она думала не об Огата-сан, которую встретила впервые за эти годы, а о глазах раненого. Что-то пугающее было в его упорном взгляде. Наверное, на фронте он был отчаянным храбрецом... Она не обратила внимания на знаки различия, приколотые у него на груди поверх халата, по весьма возможно, что он офицер, во всяком случае он производит впечатление человека довольно интеллигентного. Ей особенно запомнился его взгляд. Много разнообразных чувств выражал этот взгляд, и все они как будто светились в глубине его глаз. Правда, сейчас этот взгляд казался несколько смягченным сознанием своей беспомощности — ведь раненый не мог даже самостоятельно передвигаться.

Иоко прошла -на склад, получила банки с мазями и вернулась в провизорскую. Какая-то непонятная тяжесть лежала у нее на сердце. В таком подавленном состоянии она ждала Огата-сан, ведь та обещала зайти поболтать в аптеку.

Рабочий день в провизорской кончался в шесть часов вечера. Пробило шесть, но Огата-сан так и не появилась.

На следующий день Иоко ждала визита Огата-сан с самого утра. Взвешивая и смешивая порошки, Иоко то и дело поглядывала в окно, выходившее во двор. Неизвестно, привезет сегодня Огата-сан раненого или нет? Возможно, ей сегодня вовсе незачем приходить сюда. И все-таки Иоко ждала. Она сама не смогла бы объяснить, почему она ждет.

Было уже далеко за полдень, когда, случайно бросив взгляд в окно, она увидела Огата-сан, которая, так же как вчера, возвращалась в госпиталь, толкая перед собой кресло-коляску. Они находились довольно далеко, но Иоко узнала вчерашнего раненого. Заложив руки в карманы белого халата, Иоко стояла и смотрела им вслед. Перед ней была та самая Огата-сан, которую она ждала со вчерашнего дня, но странное дело — Иоко не сделала ни шагу, чтобы выйти из помещения и догнать ее. Этот раненый в кресле почему-то внушал ей страх. Она инстинктивно чувствовала, что ей лучше не приближаться к этому человеку. Ноги Иоко как будто приросли к полу.

Огата-сан неторопливо, даже несколько лениво толкала кресло вверх по мощеной дорожке. Свежий осенний ветерок развевал широкий подол ее белой юбки, солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую зелень сада, яркими бликами озаряли обе фигуры — сестры и раненого. От них веяло чем-то мирным, счастливым. Они не заметили Иоко, и это ее успокоило. Она боялась лица и глаз этого человека. Почему — этого Иоко сама не понимала. Просто ей казалось, что она не в состоянии выдержать этот взгляд. Хотелось знать, какая же душа у человека, имеющего такие глаза,— было и любопытно, и в то же время почему-то немного страшно.

По дороге домой она вдруг поняла, что в сердце ее закралась измена, и преисполнилась отвращения к себе самой. Иоко почувствовала, что душой уже неверна Тайскэ. Прошло полтора года с тех пор, как она его потеряла. Одиночество толкало ее к измене. Никогда в жизни ни один мужчина, кроме Тайскэ, не привлекал ее, ни к кому, кроме него, она не испытывала интереса. Иоко была убеждена, что полюбить кого-нибудь, кроме Тайскэ, значит стать низкой, порочной женщиной.

Прошло три дня, прошло четыре, а Огата-сан все не приходила в аптеку поболтать с Иоко. Сестры были так загружены работой, что некогда было перевести дух. В первом и в третьем хирургических отделениях в основном лежали тяжелораненые, по двенадцать человек в палате. Легкораненых, способных самостоятельно передвигаться, размещали по двадцать пять человек в палате. Весь уход за ними был возложен почти целиком на одну сестру. Даже если Огата-сан действительно хотелось прийти поболтать с Иоко, ей и впрямь нелегко было выкроить для этого время.

Постепенно Иоко забыла и об Огата-сан, и о ее подопечном. Она пришла к. заключению, что этот взгляд, как будто пронизывающий насквозь, всего лишь мгновенное и ошибочное впечатление, только и всего.

Каждую среду военнослужащие и вольнонаемные работники аптеки обедали вместе с начальством. Эти обеды проходили в форме своеобразных собраний, местом для которых служила столовая во втором этаже над аптекой. Офицер — начальник аптеки — проводил короткий инструктаж, после чего начиналась непринужденная беседа за едой. Со двора доносились усиленные репродуктором слова команды — это служащие госпиталя и медицинские сестры занимались зарядкой. После зарядки раздавались оживленные голоса и смех играющих в волейбол. Офицеры, ковыряя зубочистками в зубах, неторопливо беседовали и шутили между собой. Пока начальство занималось беседой, женщины-служащие тоже имели возможность немного передохнуть.

После обеда в одну из таких сред Иоко, не снимая халата, вышла во двор. У самого вестибюля она снова столкнулась с Огата-сан. Так же как в прошлый раз, Огата-сан катила кресло, в кресле сидел тот самый раненый. Он приветствовал Иоко легкой улыбкой.

— Здравствуйте, Огата-сан, что ж вы не приходили? — по возможности непринужденно и весело сказала Иоко, стараясь не глядеть на раненого.

— Ах да, да, ведь я обещала... Все время так некогда, что совсем позабыла.

— А я вас ждала...

— В самом деле? Ох, простите! Знаете что... завтра я непременно зайду к вам во второй половине дня. Но, может быть, вы заняты в это время?

— Я всегда занята. А разве вы завтра свободны?

— Думаю, что сумею выкроить часик. Этот раненый...— тут она указала на больного, сидевшего в кресле,— завтра назначен на операцию. Так вот, на то время, что его будут оперировать...

— Операцию? Какую? — Иоко задала этот вопрос, обращаясь к Огата-сан. Но ответил сам раненый, с легкой улыбкой глядя на Иоко чуть прищуренными глазами.

— Ногу будут резать. Вот здесь...— он указал на правую ногу.— Пулевое ранение в кость. Меня лечили на месте, в полевом госпитале; я уж считал, что совсем поправляюсь, да, оказывается, кость срослась не так, как положено. Совсем не могу ходить. Завтра еще разок разрежут и, кажется, отпилят кусок... Военврач сказал, что кость закрепят платиновой скобкой, и тогда все будет в порядке. Но правая нога станет короче на сантиметр. Одним словом, останусь хромым. Ну да это не беда, лишь бы ходить... Если смогу опять свободно передвигаться, то и на том спасибо, я так считаю.— Он говорил оживленно, почти весело, самоуверенным тоном человека, от природы незнакомого с чувством страха. Очевидно, он обладал крепкими нервами и от этого казался несколько резким, грубоватым. Люди такого склада часто встречаются среди военных. До конца жизни от них как будто исходит запах казармы.

Но прежде чем осознать все это, Иоко была поражена душевной красотой человека, дух которого оказался несломленным, несмотря на увечье, нанесенное его телу. Этот человек остался жизнерадостным, пройдя через тяжелые испытания, и был красив этим здоровым стремлением к жизни.

— Поистине война принесла мужчинам столько мучений! —с искренним состраданием сказала она.

— Пустяки, это вполне закономерно. Женщинам тоже приходится страдать не меньше. Вот, например, Огата-сан — ведь она тоже, пожалуй, жертва войны... Правда, Огата-сан?