Тростник под ветром

Мужчины, точно по уговору, все носили за спиной рюкзаки. Пожилые служащие торговых фирм и правительственных учреждений возвращались вечером домой, до отказа набив эти рюкзаки брикетами прессованного угля, соей, которая выдавалась семьям фронтовиков, пачками грубой, серой хозяйственной бумаги.

Разговоры молодых женщин-служащих в вагонах электрички вертелись исключительно вокруг одной темы: одна рассказывала подруге, что в министерстве внутренних дел служащих снабжают неважно, и потому она устроилась через знакомых в военное министерство, другая с. завистью отвечала, что лучше всего снабжают на предприятиях, имеющих оборонное значение, например на судостроительных или авиационных заводах...

Иоко выходила из вагона электрички на станции Вакамацу в районе Усигомэ и шла по широкой дороге. Она носила светло-серые брюки и блузку с длинными рукавами, волосы были туго завязаны шелковой тесемкой. Так она одевалась на случай воздушной тревоги.

В конце широкой улицы высились величественные ворота Главного военного госпиталя. Сразу за воротами, слева, виднелось маленькое строение — приемная, где постоянно толпились жены и матери раненых, пришедшие на свидание. «Бедные...» — думала Иоко, глядя на этих женщин.

Влево от госпиталя тянулась дорожка, плавно сбегавшая вниз по отлогому склону. Эта дорожка вела на территорию Военно-медицинской академии. В центре двора был разбит сад; в зарослях вишневых деревьев стрекотали цикады; вокруг этой центральной площадки раскинулись корпуса академии. В глубине, прямо напротив ворот, высилось главное здание: там находились аудитории. В корпусе налево разместился склад медикаментов, этажом выше — конференц-зал. Направо виднелось главное здание больницы и пять прилегающих

к нему больничных корпусов. А еще дальше, в глубине территории, тянулись корпуса, предназначенные для гражданских больных, построенные на средства Императорского благотворительного общества.

Аптека помещалась в главном здании, направо от входа. Посреди просторного помещения на четырехъярусных стеллажах стояли бутыли с лекарствами; лекарства выдавались через прорубленное в стене окошечко, выходившее в коридор. В подвальном помещении стояли ящики с медикаментами. В провизорской работало четверо мужчин и пятеро женщин; они ежедневно готовили порошки и микстуры более чем для тысячи больных. Комната была пропитана запахом лекарств и наполнена звуком непрерывно бегущей струи воды.

Окна провизорской выходили на центральный двор, на котором с утра и до вечера не затихало движение. Непрерывной вереницей подъезжали и уезжали машины — одни привозили новых больных, другие увозили тех, кто выписывался. На машинах, украшенных звездочкой— эмблемой армии,— приезжало и уезжало начальство — старшие офицеры медицинской службы. Усталым шагом, волоча ноги, шли больные на амбулаторный прием; бодро, с узелками в руках, шагали посетители, пришедшие навестить больных. Проходили слушатели академии, направляясь в аудитории в главное здание, на их погонах блестели знаки различия лейтенантов и капитанов.

То и дело пробегали мимо медицинские сестры, шелестя подолами широких, похожих на цветы белых юбок. Среди них, по отлогой дорожке, ведущей из Главного госпиталя, бродили ходячие больные,— как и все раненые, тоже в белой одежде. Вот, осторожно нащупывая дорогу, проходит ослепший на фронте солдат с собакой-поводырем. Раненых несут на носилках, катят в колясках.

Молодые, крепкие солдаты и офицеры, могучего телосложения, с мужественными загорелыми лицами, здесь были всего-навсего беспомощными больными. Вдали от своей части, без оружия, свободные от приказов, они вновь превращались в тихих, молчаливых юношей. Ноги, которые еще так недавно карабкались по скалам, продирались сквозь заросли джунглей, теперь ступали осторожно и медленно, опасаясь споткнуться о камешек на дорожке. Совсем недавно на станциях железных дорог их провожали оглушительными криками «Бандзай!», и они уезжали, распевая «Не победив, мы не вернемся!» Теперь эти же люди, сосредоточенные, задумчивые, пытались по-новому осмыслить то, что с ними произошло. В солнечные дни раненые проходили через двор, и белые халаты их ослепительно сверкали в ярком солнечном свете. В дождливые дни они шли по подземной галерее, соединявшей Главный госпиталь со зданием Военно-медицинской академии. Все они считались привилегированными пациентами и в качестве таковых являлись на консультацию в Военно-медицинскую академию, где получали лучшую помощь, какой располагала японская военная медицина.

Однажды, после полудня, когда легкий ветерок смягчал зной и небо сияло безмятежной голубизной, как обычно бывает в начале осени, Иоко отправилась на склад за лекарствами. Опа обогнула стоявший в центре двора высокий памятник-обелиск и уже приблизилась к дверям склада, как вдруг неожиданная встреча заставила ее остановиться.

— Как, Огата-сан, это вы? — воскликнула Иоко.

— Кого я вижу! Иоко-сан! Здравствуйте!

— Здравствуйте! Вы работаете в госпитале?

— Уже полтора года. Ну, как вы живете? Вы тоже здесь служите?

— Да, с июня...

Огата-сан была медицинская сестра, когда-то работавшая в лечебнице профессора Кодама. Года четыре тому назад она вышла замуж и уволилась с работы. Сестре Огата было уже за тридцать. Сейчас она возвращалась из академии в Главный госпиталь, толкая перед собой кресло, в котором сидел раненый.

При звуке голосов полулежавший в кресле раненый поднял глаза и взглянул на Иоко. Это был человек атлетического сложения; энергичное, мужественное лицо его казалось несколько бледным в ярком солнечном освещении. Он выглядел еще совсем молодым, немногим старше тридцати лет, и очень сильным. Казалось, никакая болезнь не смогла бы сломить этот могучий организм.

— Ведь вы, помнится, вышли замуж? — спросила Иоко сестру Огата.

— Да... Мой муж умер. Убит на фронте. Вышла замуж себе на горе. Право, как будто специально .затем и шла, чтобы мучиться.

— Да?.. Я тоже.— Иоко улыбнулась и положила руку на спинку кресла, помогая Огата. Разговаривая, они пошли рядом.

— Да что вы говорите?.. Значит, вы, барышня, тоже успели за это время выйти замуж?

Услышав, как Огата называет ее «барышней», Иоко вдруг вспомнились девичьи годы, и сердце у нее-сжалось от какого-то безотчетного сожаления.

— Да. Я прожила с мужем всего лишь год.

— Вот оно что! — Огата сочувственно кивнула и вдруг резко, почти грубо проговорила: — Замужество вообще скверная штука! Ничего хорошего нет. Вот, например, мой муж: с утра до вечера только и знал, что играл в ма-чжан. И сакэ пил. Уйдет, бывало, из дома, по нескольку суток ночевать не является, невесть где пропадает, а то и в полицию угодит. В довершение всего, как попал на фронт—так сразу же и погиб. А женщина — все терпи. Честное слово, даже зло берет!

В этих с сердцем сказанных словах сквозила огрубевшая душа женщины, многое испытавшей на своем веку. В поисках работы сестре Огата пришлось немало поскитаться по свету. Не удивительно, что в ней почти не осталось душевной тонкости, деликатности, теплоты. Сердце у Огата-сан давно очерствело.

Услышав это откровенно брошенное признание, раненый в кресле улыбнулся. Улыбка у него была спокойная, привлекательная. Иоко почему-то почудилось, что на этом красивом лице лежит печать одиночества. Несомненно, он не мог не сознавать себя одиноким, как и всякий больной. В Главном госпитале находилось на излечении две тысячи, раненых, и, хотя все это были люди, попавшие в одинаковую беду, каждый чувствовал себя одиноким и обособленным от других, как бывает одинок человек, внезапно оказавшийся вне армии, вдали от фронта, наедине с самим собой. Выброшенные из бурного водоворота событий, потрясавших страну, все эти раненые солдаты как будто очутились в зоне мертвого штиля, не нарушаемого ни малейшим порывом ветра.