Тростник под ветром

дел у жаровни, протянув руки к огню и проводя день за днем в полном безделье.

Хиросэ, казалось, вовсе не замечал Ивамото, он даже не разговаривал с ним, когда бывал занят делами. Он только ощущал своеобразную гордость при мысли о том, что «человек, который когда-то командовал ротой», теперь живет в его доме на положении нахлебника.

Шестнадцатого декабря отравился Фумимаро Коноэ. Три раза он возглавлял кабинет, пытаясь открыть новые перспективы для грядущего развития Японии, три раза потерпел неудачу, был объявлен военным преступником, и в то утро, когда его должны были отправить в тюрьму, покончил с собой, оставив исполненное трагизма послание. Это самоубийство как нельзя лучше символизировало исторические судьбы Японии.

Однако даже это большое событие не произвело особого впечатления на Хиросэ. Он не любил попусту цепляться за прошлое. Точно так же как он не питал больше ни малейшего уважения к бывшему своему командиру поручику Ивамото, так же не печалился он по поводу самоубийства бывшего премьер-министра. Сейчас все его интересы были сосредоточены на делах. Дела занимали все его помыслы. Он снял в аренду третий этаж в одном из больших зданий неподалеку от Симбаси и готовился открыть там кабаре. Официальным хозяином кабаре считалось подставное лицо — кореец.

С помощью подставных лиц неяпонского подданства удавалось избавиться от надзора экономической полиции. В то время японская полиция еще не получила права как-либо ущемлять интересы корейцев или китайцев. Торговцы и коммерсанты, стремившиеся воспользоваться послевоенной смутой и всеобщим упадком нравов, наперебой привлекали лиц неяпонского подданства и открывали бары и кабаре сомнительной репутации. В таких заведениях собирались дельцы черного рынка, нажившие шальные деньги на инфляции и разрухе, шелестя пачками денег, приглашали женщин, кутили напропалую. Безработные женщины толпами собирались вокруг таких кабаре, где царил бесшабашный разгул, и торговали собой, чтобы не умереть с голоду в этот жестокий переходный период.

Восстановление Токио началось с восстановления притонов разврата. Улицы, дышавшие пороком и разложением, вновь ожили. К тому же эти предприятия приносили владельцам хорошую прибыль. Все полномочия по организации кабаре Хиросэ передал своему управляющему Кусуми, поставив его во главе предприятия, а сам оставался в тени, сохраняя реноме солидного делового человека.

Кроме того, располагая бумагой, добытой на черном рынке, и используя свои возможности как владельца типографии, он собирался начать издание эротических, бульварных журналов. Все эти планы подсказывал ему Кусуми.

Этот Кусуми всегда готов был браться за все. Он преодолевал нерешительность Хиросэ, который склонен был прежде осторожно взвесить все «за» и «против» намечаемого предприятия. При этом планы Кусуми все до единого всегда завершались успешно. От природы хладнокровный, хитрый и сообразительный, он не стремился к деньгам, не гнался за славой, а просто испытывал как бы безотчетную радость, когда ему удавалось обвести вокруг пальца партнера и нажиться за его счет. Казалось, в голове Кусуми не существует понятий ни о морали, ни о законах. Это был прирожденный делец, гений черного рынка.

В такие времена, когда общество и все окружающие еще не оправились от потрясений, вызванных военным разгромом и капитуляцией, возможностей для наживы было сколько угодно. Все покоилось на шаткой основе, было непрочно, подвержено всяческим колебаниям. Хиросэ нравилось ловко пользоваться этими обстоятельствами. Казалось, вся жизнь зажата у него в кулаке и мир отступает перед ним, побежденный. Однако пружиной, приводившей в действие весь механизм предприятий Хйросэ, всегда был Кусуми.

Когда на черном рынке поднимались цены на стекло, он вкладывал деньги в стекольный завод, получал колоссальные прибыли от продажи готовой продукции, потом скупал черепицу в префектуре Акита и выжимал последние гроши у бесчисленных погорельцев, строивших бараки на выжженных пустырях.

Кусуми оставался все таким же тощим — не человек, а кожа да кости; выражение лица у него было всегда озабоченное. Однако, несмотря на невзрачную внешность, в нем жил дух своеобразной отваги, помогавшей ему при всех обстоятельствах сохранять хладнокровие,— что бы ни случилось, Кусуми и бровью не поводил.

С виду его можно было принять за обыкновенного рядового служащего. Загадочная это была личность, и никто не мог бы сказать, какие новые проекты гнездятся в его голове.

Каждый вечер, потягивая сакэ, Хиросэ выслушивал новые планы Кусуми. Эти планы распространялись буквально на все области промышленности или торговли.

— Хозяин, надо бы нам приобрести немного бензина. Тогда мы сумеем получить большую партию соленой кеты... Потом насчет соли. Сейчас на черном рынке соль можно продать с большой прибылью. Кроме того, можно начать соляное производство под вывеской коллективного предприятия. Для этого потребуется кое-какое оборудование, я уже распорядился навести справки насчет этого... Кроме того, я внес деньги на фабрику циновок в Бидээн. Это дело верное. Циновки у нас оторвут с руками. Ведь дома-то строят, а Циновок нигде не достать... И потом вот еще о чем я хотел с вами поговорить... Пожалуй, нам следовало бы приобрести несколько грузовых автомашин, чтобы не зависеть от транспортных контор. Очень уж дорого обходятся перевозки. А по железной дороге доставка грузов всегда запаздывает, товары не успевают прибыть к нужному времени. Грузовики — самое надежное дело. Хорошо бы, конечно, иметь небольшое транспортное суденышко, но это, пожалуй, чересчур уж громоздко — дорого станет.

Дела, которые затевал Кусуми, все до одного заканчивались успешно. И всякий раз при этом в кошелек Хиросэ сыпались новые десятки и сотни тысяч иен. Казалось, будто война, причинившая такие безмерные страдания всему народу, одному лишь Хиросэ не принесла никакого ущерба, словно он один сумел избежать бедствий, связанных с поражением и капитуляцией. Представитель так называемой «послевоенной буржуазии», он, казалось, без особых усилий плыл наперекор течению жестокой эпохи. Если считать, что именно он, Хиросэ, оказался умнее других, а те, кого погубила и разорила война, остались в дураках, тогда всякие понятия о морали, о чистой совести, о духовной культуре превратились бы в пустые слова. И действительно, в то время у многих нередко возникало такое сомнение. Все честные люди неизбежно оказывались в проигрыше. «Победителя не судят» — в этой краткой формуле заключалась мораль, распространенная в эти смутные времена.

Являясь объектом всеобщей ненависти, новоявленная буржуазия встречала лишь слабые попытки осуждения со стороны общественности и постепенно захватывала фактическую власть в обществе.

Прошло четыре месяца после окончания войны, прошло пять, а Иоко так ничего и не знала о судьбе Уруки. После приказа штаба союзного командования об отделении органов прессы от правительства, агентство «Домэй Цусин», в котором служил Уруки, утратило свое монопольное положение и вскоре, в конце октября 1945 года, было расформировано. Вместо него были созданы два новых телеграфных агентства. Таким образом, никто уже не беспокоился о судьбе Уруки, и надежды получить известия о нем по служебной линии тоже были утрачены. Возможно, Уруки уже не было в живых. Но даже если он и остался жив и очутился в Сибири, никто не мог бы сказать, вернется оп или нет.

В Сибири наступила пора самых жестоких морозов. Уруки был выносливый человек, умевший легко приспосабливаться к любым обстоятельствам. Тем мучительнее было его жене думать о муже, который, наверное, как всегда, покорно смирился со своей судьбой. Возможно, она уже снова стала вдовой. Бывали дни, когда Иоко раскаивалась, что вышла замуж вторично. Пожалуй, она поступила бы правильнее, если бы в эту эпоху потрясений и бурь так и оставалась бы одинокой. С ее стороны было ошибкой, однажды уже пережив трагедию вдовства, снова пытаться обзавестись семьей,— теперь Иоко раскаивалась в этом своем стремлении.