Страница 50 из 71
– А откуда, мил-человек, ты знаешь – КУДА мне надо и КУДА не надо? – не растерялся неизвестный. – А, может, мне с вами как раз по пути?
– Возьмем его, Константин Михалыч, – непререкаемым тоном сказала Снежана. – Старик под дождем, добросим до города. Не звери же мы, в конце концов…
Рогозин мрачно кивнул.
Снежана открыла дверцу, и к ней подсел незнакомый мужчина с седой, аккуратно постриженной, бородой, в мокром полиэтиленовом дождевике, резиновых сапогах и с черным кожаным чемоданчиком в руках.
– Ой, спасибо, доченька, храни тебя, Господь!
– Какого хрена ты ночью по лесу шатаешься, старый!? – буркнул Рогозин, лихорадочно выруливая на трассу с обочины, куда он съехал, чтобы не сбить пешехода. – Из-за тебя чуть в дерево не врезался!
– Слушай, Рогозин! – опять встряла Снежана. – Заткнись и крути свою баранку! Еще раз наедешь на деда, я за себя не отвечаю, понял?! Ты заварил всю эту кашу, так и молчи теперь в тряпочку!
– Тише, тише, деточка, тише! Добрый человек просто не выспался, переволновался, да и я, старый, виноват, фары–то меня ослепили – вот я случайно и вышел на трассу, – примирительно и совершенно беззлобно сказал пожилой человек. – А что я в лесу ночью делал? Дак, к умирающей ездил одной, причастить надо было, задержался, а автобусы-то почти не ходят, машины у меня нету, вот и пошел пешочком. Ну, ничего-ничего, апостол Павел вон от Иерусалима аж до самого до Коринфа на своих ножках протопал, вот я и подумал, что уж до Глубокого-то как-нибудь доберусь… – махнул рукой старичок.
Рогозин только присвистнул, но ничего не сказал. До Глубокого отсюда было километров 15 – если не больше – да по ливню, который хлестал прямо как из ведра.
Но лицо Снежаны по ходу его рассказа стало постепенно меняться. Она покраснела, смутилась, притихла.
– Ой, Вы – священник, значит… Простите меня… Грубая я, как баба деревенская… Если б знала…
– Грубая, но добрая, – мягко поправил священник. – Вон, с ливня, с ночной дороги меня подобрала. Не каждый так поступит. Боятся ночных попутчиков-то… А про какую-такую «кашу» вы говорили? – резко меняя тему разговора, спросил священник. – И почему, детка, ты так странно одета? С больницы штоль? – дедушка внимательно посмотрел на Снежану, и та смутилась еще больше – взгляд его больших, на выкате, карих глаз был пронзительным, в них читался глубокий ум и огромный опыт. На мгновение ей даже показалось, что эти глаза не имели возраста и от них ничего не возможно было утаить, совершенно ничего, даже тайных мыслей и желаний…
– Да, с больницы… – тихо проговорила Снежана и тут же зарыдала, уронив головку прямо на грудь деду-попутчику. Тот ничуть не смутился, а, наоборот, обнял ее за плечи и стал ласково гладить мокрые золотистые волосы Снежаны, словно добрый дедушка, успокаивающий любимую внучку.
– Тише, тише, детка, тише, все будет хорошо... Расскажи мне все – вот увидишь, сразу легче тебе будет, легче будет…
И Снежана, громко сморкаясь в услужливо оказавшийся в руках дедушки платок, сбивчиво рассказала все, что с ней приключилось за последние дни, начиная со встречи с Ганиным в городском музее. Дед-священник слушал внимательно, сморщив лоб, и постоянно кивал головой, словно с чем-то соглашаясь и что-то при этом бормоча себе под нос. Когда же рассказ был окончен, он некоторое время молчал.
– Да уж… Распоясались совсем… Распоясались… – и грустно покачал головой, как добрый дедушка, ставший свидетелем жалоб о проказах соседских детей.
– Кто? – недоуменно подняла брови Снежана.
– Ах, нет, ничего… – словно очнувшись от глубоких раздумий, сказал священник. – История твоя очень интересная, доченька. И особенно интересно в ней то, что крестик-то твой, матушкой одетый, жизнь тебе и спас! Даже эта черная животина не смогла его сорвать с тебя-то, боится…
Снежана удивленно взглянула на священника и только сейчас обратила внимание на этот факт.
«А ведь и правда…», – с этой мыслью она быстро запустила руку за пижаму и нащупала там, на груди, теплый и казавшийся от этого живым металлический предмет.
– Ой, батюшка! – воскликнула она. – И точно – без крестика убили бы меня там, ей-Богу… – и совершенно неосознанно, механически, перекрестилась. – Но кто это были? Разве бывают коты в человеческий рост, в костюмах, говорящие человеческим голосом? Разве бывают портреты, которые убивают? Ответьте, батюшка, что тут происходит?! Кто они?!
Священник опять наморщил лоб и немного помолчал, как бы мысленно подбирая слова.
– Говорящих котов в человеческий рост, конечно же, не бывает, да и портретов-убийц тоже, покамест, не обреталось… – тихо сказал он, не глядя на Снежану, а смотря, прищурив глаз, сквозь нее, на весело прыгающие стрелки на приборной доске автомобиля.
– Так кто же они? – почему-то прошептала Снежана, пронзительно глядя на лицо священника.
– Дак сама ж знаешь, доченька, – повернулся, наконец, к ней священник и взглянул прямо в глаза. – Знаешь, а боишься самой себе сказать – боишься признать, боишься поверить…
– Слушай, дед, не тяни, а?! – не выдержал Рогозин, не отрывая глаз от мутной от потоков дождевой влаги дороги. – Знаешь – говори, не знаешь – молчи! И без тебя тошно!
Но священник даже не обратил внимания на его грубость.
– Сила бесовская обрела свободу, вот и безобразничает. А всему виной – Портрет…
Рогозин уже третий раз за ночь резко ударил по тормозам, а потом повернулся к деду, вытаращив глаза. Он открыл рот, но слова не выходили из его глотки от удивления. В самом деле, всю свою жизнь он только и делал, что гонялся за НЛО, полтергейстами, русалками, ведьмами и домовыми, и все попусту, а тут... Совершенно неожиданно он сам оказался втянут в историю, в которой все то, за чем он так тщетно гонялся, действует так явно, так нагло, так открыто и… так очевидно!
– Не понимаю… – прошептала Снежана. – Почему «обрела свободу» и причем тут Портрет?
– А притом… Сила бесовская мощь имеет великую – самый слабый из них спалить может всю нашу область за секундочку, доченька ты моя, глазками не успеешь моргнуть, но сила эта отгорожена от нашего мира крепкой стеной и никогда не дремлющей охраной. Ну, вроде как уголовников мы в тюрьмы-то сажаем, чтобы они добрым людям плохого ничего не делали, так и бесы эти – ну, вроде как в тюрьме сидят и к нам им ходу нету. Могут они, конечно, нас соблазнять на грехи малые или великие, но чтобы самим среди нас ходить как заблагорассудится, убивать людей или, скажем, красть их – не-е-е-ет, этого делать им не дано…
Снежана и Рогозин слушали затаив дыхание, только дождь хлестал за окнами да с шумом проносились редкие машины, взметая целые волны грязной и мутной воды.
– …А Портрет этот – это своего рода дырка в стене, которая тюрьму окружает. Они через нее и пролазиют, окаянные, и безобразничают тут, у вас… Ну, сущие уголовники-рецидивисты – и все тут! – всплеснул руками старичок, словно добрый дедушка, расстроенный шалопайством соседских мальчишек в его огороде.
– Не понимаю… Как портрет может быть дыркой!? – воскликнул Рогозин.
Но Снежана вдруг согласно кивнула головой.
– А я, кажется, поняла… – прошептала она. – У Леши картины – ну, как живые просто! Все, что он рисует, как бы оживает. На выставке… я… видела… там… – Снежана опять стала всхлипывать и ее плечи мелко задрожали.
– Во-во, девочка моя, это ты точно отметила. Бесы, они ведь хитрые! Они сразу смекнули, что жених твой – не простой, тот еще… Я-то давно за ним наблюдаю, давненько!.. Вот они и захотели через него в ваш мир проникнуть и накуралесить как следует. Очаровали его, околдовали… Это они умеют, окаянные, умеют… – старик грустно покачал головой и замолчал.