Страница 45 из 71
Здесь Ганина уже ждал другой слуга – такой же коренастый, как Тимофей, также облаченный в старинный бархатный костюм, такой же черноволосый, но сутуловатый, даже сгорбленный какой-то, с длинным горбатым клювообразным носом и по-птичьи тонкими ручками и ножками, а на голове – прическа хохолком. Он причудливо подпрыгнул при виде Ганина на месте и низко поклонился.
– Готов служить, милор-р-р-р-рд! Готов служить! Все в лучшем виде, все готово! Сейчас в моде у нас будут туалеты а-ля Поздний Р-р-р-р-ренессанс XVI века! Кар-р-р-р-р, ой, простите, милорд. Вам нужен коротенький обтягивающий бархатный колет до пояса с высоким стоячим воротничком, ослепительно белая шелковая сорочка на шнурках, коротенький плащик до поясницы, коротенькие панталончики на бедрах, длинные шелковые гольфики, мягкие туфельки с длинными носиками и обязательно берет или круглая шляпа с пером. Эй, Тимофей, тащи сюда сантиметровую ленту – будем подбирать костюмчик под милорда!
После подбора и примерки костюма, Тимофей настоял на том, что необходимо принять ванну. В воду он с хитрой рожей подсыпал какого-то ароматного розового порошка, отчего она окрасилась в тот же цвет и заблагоухала розами. Ганин разделся и лег в ванную, а оба слуги тут же накинулись на него и стали тереть изо всех сил мягкими мочалками и обливать каждый сантиметр кожи чудесной водой, не стесняясь даже погружать его с макушкой прямо под воду. При этом оба на распев – с подачи клювоносого – напевали странные на слух стишата:
Вор-р-р-р-р-р-она мыла во-р-р-р-р-р-р-р-оненка
А вор-р-р-р-р-оненок плакал гр-р-р-р-р-омко
Во-р-р-р-р-р-она мыла его мыла
А вымыться сама з-з-з-з-з-абыла
Был-л-л-л-л-а вор-р-р-р-рона чернее ночи
И была она сер-р-р-р-р-рдита очень
Что вор-р-р-р-р-роненок стал белей
Чем ее девять дочер-р-р-р-р-р-рей!
– Ах-ха-ха! – засмеялись оба, когда Ганин вылез, наконец, из розовой воды – и тут же осеклись – у входа в ванную стояла Снежана. Она была уже облачена в роскошное длинное небесно-голубое платье с большим вырезом, открывавшим наблюдателю грудь и плечи, с корсетом, затянутым по-старинному шнурками, а ее волосы были заплетены в длинную косу, покрытую сеточкой из золотых шелковых нитей.
Оба слуги так и присели от страха, но она даже не обратила на них внимания, будучи всецело поглощена открывшимся ее взору зрелищем.
– Божественно! Прелестно! Восхитительно! Думаю, одежда для тебя была бы даже лишней, но это решаем, к сожалению, не мы. Прием костюмированный и никуда мы от этого не денемся.
Снежана отвернулась и вышла из ванной, оставив смущенного Ганина в покое. Слуги тут же подлетели к нему с полотенцами, а потом повели его обратно в гардеробную и только там Ганин, взглянув в огромное ростовое зеркало, понял, чему восторгалась Снежана – такое он видел разве что в Пушкинском музее, куда они ездили из института рисовать этюды с шедевров античного и ренессансного искусства. Перед ним стоял никто иной как сам Давид от Микеланджело собственной персоной – высокий, стройный, атлетически сложенный, безупречные линии безупречного тела античного божества!
– Но ведь это не я! – вскричал Ганин. – Я не хочу быть в таком виде! Верните мне мою внешность обратно!
– Ну что Вы, ну что Вы, милорд, как же можно Вам в другом виде явится к ее отцу?! Иначе нельзя, мрррр, а то – в морду, в морду дадут, как пить дать – и нам тоже, заодно!
– Вор-р-р-р-р-оненку на Олимпе не место, милорд, – подхватил клювоносый. – Там только соколы да орлы, кар-р-р-р-р, орлы да соколы!
Ганин замолчал и позволил себя одеть. Он уже понял, с кем он имеет дело, и в его голове созревал рискованный, но казавшийся вполне исполнимым план.
«Ну что ж, Снежаночка ты моя ненаглядная, мы еще с тобой пободаемся, дорогуша, пободаемся, – подумал про себя Ганин. – Все-то ты придумала хорошо, вот только одно упустила, одно пропустила… Говоришь, судьба ты моя, а все ж таки есть еще одна лазейка, и уж ею я непременно воспользуюсь, непременно!»
– Карета подана, милорд! – раздался громоподобный бас, напоминающий скорее рык какого-то хищного зверя, чем голос человека, и в проеме двери показался двухметровый здоровяк с непомерно выдающейся вперед челюстью, пудовыми кулаками, покатым приплюснутым лбом и носом, также одетый в бархатный старинный костюм. – Ее Высочество ожидает Вас! – и он отвесил немного неуклюжий поклон.
Ганин выдохнул и поплелся вслед за великаном.
У ворот поместья уже стояла позолоченная карета, запряженная шестеркой вороных. Здоровяк с удивительной для его телосложения грациозностью запрыгнул на козлы, а Тимофей и клювоносый – на задники кареты –, предварительно открыв дверцу Ганину. Внутри кареты уже сидела Снежана, источая на все и вся сильный розовый аромат, и усилено работала веером из белоснежных перьев.
– Трогай! – наконец, резко крикнула она, и здоровяк щелкнул вожжами. Кони поскакали.
– Не понимаю, Снежаночка, а почему мы едем на прием утром? – сказал Ганин. - Мы ведь с тобой еще даже не обедали. Обычно ведь приемы бывают вечером…
Снежана смерила его по-королевски величественный взглядом, о чем-то подумала, а потом сказала:
– Мой отец настолько могущественен, что он может в любой момент сделать ночь – днем, а день – ночью. Да и вообще – какое это имеет значение? Ты задаешь слишком много вопросов, дорогой, и мне это не нравится. Бери пример с Тимофея – он делает то, что ему говорят и не задает вопрос «почему». Запомни, если Я что-то говорю, значит, это имеет смысл и твое «почему» здесь совершенно неуместно.
– Но ведь он – слуга, а я… Кстати, а кто я – для тебя? – вдруг спросил Ганин, не отводя пристального взгляда от ее лица.
Снежана прищурила глаз.
– Ты – Мой Художник, а Я – твоя Муза. Согласись, что когда говорит Муза, Художник умолкает и трудится без вопросов до тех пор, пока работа не будет закончена, а потом принимается за новую – и так далее.
– Значит, все-таки слуга, даже, я бы сказал, раб… – лицо Ганина исказила кислая гримаса.
– Все мы – чьи-то рабы – пожав обнаженными плечами, философски заметила Снежана. – Думаешь, там – она указала пальцем на небо – не рабы? Все рабы всех: ты – мой, я – его, он – еще кого-то… Когда ты поймешь и примешь это, жить становится легче как-то, спокойнее… Советую тебе принять такой образ мыслей и тогда тебе будет хорошо со мной. Нам предстоит еще очень долгое и плодотворное сотрудничество, – она широко улыбнулась и игриво щелкнула Ганина по носу.
Ганин замолчал. Говорить больше не хотелось.
– Эй, Леша, Леш… Ну не дуйся! Скоро ты привыкнешь и поймешь, что лучше жизни у тебя никогда не было и не будет!
Но Ганин уже отвернулся и смотрел в окно. Его захватила другая мысль – посмотреть, как карета пересечет ту полосу тумана, до которой ему не удалось добраться на лошади утром. И действительно, ожидания Ганина оказались не напрасны – туман стремительно приближался, и вот уже карета «нырнула» в самую что ни на есть трясину. Вокруг ничего не было видно, кроме белесой ваты. Ощущение было примерно такое же, когда влетаешь на самолете в самой гущу кучевых облаков.
– Интересно, а почему я не мог приблизиться к этому туману? И куда он ведет нас?
– Ничего интересного, – тут же ответила Снежана – видимо, она так и ждала повода заговорить. – Я просто привязала тебя к дому на поводок, так что куда бы ты ни пошел, все равно вернулся бы к своей конуре. А за туманом все равно ничего нет. Даже если бы ты вошел в него, ты бы никуда не пришел.