Врата Лилит / Портрет

От пустопорожней болтовни котообразного Тимофея у Ганина затрещала голова и он хотел было уже, наплевав на всякую вежливость, сказать ему «Заткнись!», но тут его внимание привлекло одно странное обстоятельство – впереди он увидел стремительно приближающийся дом с колоннами…

– Ого, Тимофей! – воскликнул Ганин. – А разве мы не вперед ехали? Бьюсь об заклад, ехали мы вперед, вдоль реки, но почему вернулись обратно? Я ведь никуда не сворачивал, черт возьми!

– Да Вы, Алексей Юрьевич, не серчайте так, чертей не кличьте – плохая это примета, их звать! – опять заюлил и забалагурил Тимофей. – Тем более, что и звать-то их не надо – черти, как говорится, всегда при нас, как вши, а-ха-ха-ха! А в поместье мы возвращаемся… Дак заболтал я Вас, Алексей Юрьевич, грешный, так Вы и не заметили, как мы обратно-то свернули!

– Да не сворачивали мы! – в сердцах воскликнул Ганин. – Я точно помню! Я-то хотел прогуляться во-о-о-о-о-о-о-он до того леса, посмотреть, что за туманом! Зачем мне опять в дом-то? А ну, дай-ка я один, быстренько…

И, не дожидаясь реакции Тимофея, дал шпор коню и галопом поскакал в противоположную сторону, там, где стояла сплошной стеной пелена тумана. Почему-то Ганину во что бы то ни стало захотелось ее пересечь и оказаться где-нибудь в другом месте. В самом деле, ведь где-то рядом здесь должно быть село Глубокое, а там, по слухам, есть дивная церквушка святителя Николая архитектуры XVIII века, работы самого Растрелли! Вот бы ее посмотреть! Ганин припомнил карту местности. Глубокое должно быть как раз к северу от поместья, всего в километрах 10. Для лошади – это сущий пустяк, если держаться поближе к реке, где путь поровнее.

Ганин еще раз пришпорил коня и понесся так, что ветер засвистел в ушах. Благо, впереди был луг, деревья встречались редко, а потому ничего не мешало ему как следует разогнаться. На душе стало на диво легко и хорошо, особенно от того, что ему удалось так ловко избавиться от этого назойливого Тимофея-Котофея с его идиотскими рассуждениями о господах и слугах. Пьянящее ощущение свободы резко ударило в мозг, и Ганин радостно засмеялся.

Однако через какое-то время иголочка тревоги неприятно кольнула его сердце. Хотя жеребец Ганина скакал галопом, но – удивительное дело – сплошная пелена тумана впереди никак не хотела приближаться, а луг, казалось, был и вовсе бесконечен. Пора бы уж показаться и лесу, в конце-то концов! Уж что-что, а карту окрестностей поместья Ганин знал досконально. Но – лошадь уже вся в мыле, а странный луг и не думал кончаться!

Ганин соскочил с коня, а сам пошел пешком, потом побежал, но, сколько он ни старался, все равно никак не мог добраться до полосы тумана! Да и солнце что-то не спешило показываться, облака не расходились, хотя прошло уже, наверное, часа полтора-два. Создавалось впечатление, что такая погода здесь решила застыть навсегда!

Вдруг где-то позади себя Ганин услышал гулкий стук копыт. Он резко оглянулся и увидел – Снежану! В кавалерийской каске, белоснежной курточке, облегающих бедра и икры лосинах и черных, начищенных до блеска сапогах с высоким голенищем она была прекрасна, как юная амазонка! Ганин остановился и невольно залюбовался тем, как она гармонично двигает своим телом, приподнимаясь и опускаясь на стременах, как уверенно держит в руках узду. Создавалось впечатление, что они с конем вообще составляли одно неразрывное целое. Рядом с нею бежал огромный пес неизвестной Ганину породы, размером с шотландскую овчарку. Лохматая шерсть его была иссиня-черной как у вороны, морда – свирепой, как у дикого волка, а глаза – красными. Пес ни на шаг не отставал от всадницы, постоянно при этом поглядывая то на хозяйку, то на него.

Ганин попытался было улыбнуться, но робкая улыбка тут же сползла с его лица – конь несся во весь опор прямо на него, да и собака – тоже. Поджилки у него затряслись, в сердце похолодело и скоро у Ганина осталось в голове одно-единственное желание – немедленно рвануть куда-нибудь в сторону, ибо животный ужас охватил все его существо. Еще бы – одни только клыки и злющие глаза собаки чего стоят! Ганин с трудом подавил в себе это желание. Ему было стыдно убегать при женщине, да и от такой собаки все равно далеко не уйдешь. Но глаза он все-таки прикрыл…

Сильный удар в грудь – и Ганин кувырком покатился прямо на траву. Тяжелая туша навалилась на грудь, дышать стало трудно, а нестерпимо жаркое и зловонное дыхание огнем опалило уста и нос.

– Тише, Цербер, тише, не кусать! Лежать! – раздался звонкий и властный голос. Ганин робко приоткрыл глаза и с ужасом увидел здоровенную пасть, усеянную длинными острыми, как кинжалы, зубами, прямо у своей глотки.

Снежана ловко соскочила с вороного коня и, поигрывая арапником одетыми в черные бархатные перчатки ручками, подошла к Ганину.

– Ну как тебе прогулочка, дорогой? Освежился?

Ганин быстро кивнул головой.

– Ну так пойдем домой! Завтрак уже готов. Что ж ты Тимофея-то не послушался? Он у нас кот ученый, умный… Если он повел тебя домой, значит, пора домой, не так ли? Нам еще с тобой сегодня, между прочим, в гости ехать, а тебя еще в порядок приводить надо… Цербер, фьюить, а ну встать! – собака тут же убрала свои передние массивные лапы с груди Ганина и он смог, наконец, подняться.

Ганин молча взглянул в глаза наезднице и четко и ясно сказал.

– Ты. Не. Снежана.

– ЧЕГО-О-О-О-О-О??? Как это я не Снежана!!! – гневно вскричала девушка и кожаные хвосты арапника свистнули всего в нескольких сантиметрах от лица Ганина – он едва успел отшатнуться, сбив сразу несколько цветочных головок на том самом месте, где мгновение назад стоял Ганин.

– Откуда у тебя эта чудовищная собака? Откуда этот кот на лошади? Это поместье Никитского?!

– Никитского! А кого же еще?

– Откуда ты вдруг стала в нем хозяйкой?! – делая еще шаг назад, сказал Ганин – а у самого от страха засосало под ложечкой – собака выразительно зарычала.

– А, может, я его любовница была! Ты об этом не думал? Я этого Никитского знаю гора-а-а-а-а-здо дольше, чем ты! А теперь Никитский сплыл, а любовница осталась.

Ганин потупил глаза – ответить ему было и впрямь нечего – подробности личной жизни Никитского ему были, конечно же, не известны. Он слышал, что у Никитского было много женщин и помимо жены, но кто они – естественно, он не знал. Симпатичная телеведущая вполне могла быть его пассией, а, может быть, – и главной пассией… Черт их разберет – этих олигархов!!!

– Ну как, успокоился?

– Да, Снежа…

– То-то же! Поехали. Завтрак остынет, – она пронзительно свистнула и второй конь, оставленный Ганиным ранее, отозвался веселым ржанием.

До поместья ехали молча. Ганин был мрачнее тучи.

–…Что-то аппетит у тебя, Леша, сегодня на редкость плохой. Уж не заболел ли ты? – намазывая вишневым джемом тост, спросила Снежана, испытующе буравя Ганина своими фиалковыми глазами. Он действительно не съел ни кусочка – лишь выпил несколько глотков горячего кофе.

– Да не хочется как-то…

– Странно, обычно конные прогулки пробуждают аппетит. Я вот, например, голодна как волк – так бы и съела бифштекс с кровью или жареного молочного поросенка целиком, но… Не могу – фигура дороже.

– Мне тоже… дороже… – мрачно проговорил Ганин.

Снежана опять внимательно посмотрела на него, и у Ганина возникло ощущение, что она видит его насквозь, саму его душу, даже читает его мысли. Он почувствовал себя как обнаженный младенец, ему было неуютно и небезопасно.