Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 82 из 194

Лицо учителя побелело как тетрадная бумага и губы сжались в одну ниточку, он угрожающе стал бить толстой линейкой по своей левой руке.

– Так, так, Корвин, неужели тебе не удалось выполнить такое простое задание, а?

Лоб Корвина покрылся потом, а пальцы его судорожно вцепились в розовую обложку тетрадки, словно от того, что тетрадь останется в его руках зависела сама его жизнь.

Весь класс, не отрываясь, смотрел на учителя и ученика, затаив дыхание.

– Так, Корвин, ну долго будем в «молчанку» играть? Отдай мне тетрадь, я жду. Я жду–у–у!

Корвин дрожащими руками протянул тетрадь учителю и закрыл лицо руками. Учитель раскрыл тетрадь и на странице, подписанной сегодняшним числом, увидел две большие жирные кляксы, а между ними – улыбающуюся рожицу козла с длинными рогами и очень знакомой бородкой…

У учителя перехватило от гнева дыхание, он дрожащими руками поправил на носу свои круглые очки и непослушными губами скорее прошипел, чем сказал:

– Эт… эт… это я–то… к… к.. козел? – указывая на картинку в тетради, прошипел он.

– Нет, нет, что вы, многоуважаемый магистр, это козел из моего дома, его зовут…

Как его зовут, учитель уже не услышал, поскольку весь класс сотрясся от такого бурного смеха, словно в зале разорвалась бомба, из тех, которыми карлики взрывают горные породы в поисках золота.

– И ты думаешь, маленький негодяй, что я тебе поверю?! А?! Мало того, что ты ничего не сделал и даже не потрудился ничего сделать, ты еще оскорбляешь учителя, поставленного самим Королем, а, значит, и самого Короля! – истерически завизжал учитель, который уже давно слышал, как его украдкой, за глаза, называли шепотом то «козлом», то «крысой», то другими нехорошими словами и теперь, наконец, у него появился повод отомстить.

– А Гастон – чернокнижник нам не король! – вдруг раздался чей–то юношеский, ломающийся голос откуда–то из дальних хоров. И тут же воцарилась напряженная тишина.

– Ка–а–а–а–ак не король!!!??? – закричал учитель и рассек воздух линейкой, словно воин – мечом. – Это кто ж такой там выискался, а? А ну, выходи сюда, к доске, покажись! Или ты смельчак только за чужими спинами выкрикивать, а?

Но ответом учителю была только тишина.

– Ну уж нет, я этого так не оставлю! Это уже не просто оскорбление, это преступление против Государя! – с пафосом воскликнул учитель. – Если ты не выйдешь сюда, то за твое хулиганство ответит вот этот, ты понял?! – взвизгнул учитель и указал линейкой на несчастного Корвина. – Тем более, что он оскорбил учителя!

С этими словами учитель схватил Корвина за ухо, подвел его к доске, сорвал с него рубаху и взял из стоявшей у учительского стола большой белой вазы с соляным раствором длинную розгу. Но стоило ему только поднять ее, чтобы нанести удар…

…Как с пронзительным свистом, откуда–то с дальних хоров, в учителя полетела стеклянная чернильница и упала, не долетев всего пары шагов, у его ног, с грохотом разлетевшись на куски, словно разрывной снаряд, обрызгав учителя с ног до головы чернилами.

Не успел пораженный учитель и рта раскрыть, как тут же, с хоров, в него полетела вторая, третья, четвертая чернильницы, «разрываясь» то слева, то справа от него. А затем раздался все тот же юношеский голос:

– Бей чернильную крысу! Долой Гастона – чернокнижника! – и одна из чернильниц, ловко пущенная с хоров, пролетев над головой учителя и сбив с него прямоугольную шляпу, попала прямо в центр портрета короля Гастона и уродливая темно синяя клякса растеклась по лицу Государя.

А потом раздался пронзительный свист и с хоров уже, громко стуча деревянными башмаками, сбегали старшие ученики, а впереди них – долговязый рыжий брат Корвина Айстульф.

Тут началось что–то невообразимое. Ученики вскакивали из–за парт, переворачивали их, рвали тетради, топтали ногами учебники, ломали перья и дико смеялись. Кто–то уже вскочил на учительский стол и стал на нем плясать вприсядку, кто–то бросил чернильницу и разбил в дребезги окно… Шум, гам, крики, вой…

А Айстульф «со товарищи» уже бежали к схватившемуся за голову учителю с дубинками наперевес, видимо, с намерением изрядно намять ему бока. Известно ведь, что Айстульф был первым парнем на деревне в этом излюбленном мужицком виде спорта!

Но учитель не стал дожидаться, пока его постигнет печальная участь противников Айстульфа, и, недолго думая, кинул стул в окно, стекло разбилось вдребезги, а учитель, совершенно несвойственным для его положения образом, подобрав полы длинной одежды, запрыгнул на подоконник и спрыгнул на улицу. А потом бросился к конюшне.

– Корвин! Ату к колокольне, бей в набат! – закричал брату Айстульф, а сам вместе со своими товарищами сорвал изуродованный портрет короля Гастона, бросил его на пол и смачно плюнул в его едва узнаваемое под чернильной кляксой лицо, растерев плевок подошвой.

2.

В два часа пополудни на центральной рыночной площади Искры собралось все село – мужики, бабы, дети. Побросав работу, они сгрудились вокруг простой крестьянской телеги, выполнявшей теперь роль трибуны. На нее взгромоздился почитаемый всеми за строгую и воздержанную жизнь настоятель местного храма Создателя – преподобный отец Сильвестр. Его уважали в селе все, хотя бы за то, что тот никогда не ел мяса, не пил вина и не вступал в брак – попробуй–ка, поживи так! Даже на тот злосчастный Совет Содружества от села выбрали именно его, а не какого–то купчишку или благородного эсквайра!

Высокий, худощавый, жилистый как жердь, в длинном плаще с капюшоном, закрывавшим почти все лицо – кроме острого бритого подбородка и бледных губ – он, театрально жестикулируя руками – оглоблями, произносил какую–то речь то лающим, то каким–то каркающим голосом. Смысл ее был малопонятен для простых селян, а потому они лишь бессознательно кивали головами, выхватывая из общего потока только отдельные слова: «чернокнижник», «самозванец», «еретик». После каждого такого слова святой отец воздевал правую руку с вытянутым указательным пальцем в небо, словно ставя своеобразные восклицательные знаки к этим уничижительным прозвищам, которыми он награждал ненавистного нового короля, или призывая гнев небес на лицо, которое скрывалось под этими именами.

Более понятной для простых селян речь святого отца стала только к концу:

– …А это ненавистное самим небесам новшество, учить баб, мужиков грамоте, оторвать от родителей их чад, жен от мужей, мужей от работы?! Где это видано, чтоб мужики учились грамоте?! Где?! Покажите мне в Писании, где написано, чтобы мужики были грамотеями, где?! Ничего там не найдете, ни–че–го! – сам отвечая на свой же вопрос, кричал с пеной у рта отец Сильвестр, с торжеством вынимая из кармана толстый томик в кожаном переплете со знаком Создателя на обложке и показывая его всем, словно неграмотные селяне могли собственными глазами убедиться, что на обложке действительно ничего подобного не написано. – Наоборот, как сказано в Писании?! «В поте лица твоего будешь есть хлеб свой»! Как сказано, а?! «В поте лица твоего»?! Слышали?! А где написано про грамоту?! Где?! Я вас спрашиваю!

А посмотрите отцы и матери на ваших детей! Видели ли вы их спины, их руки?! Все в синяках, в побоях! Сколько можно над детьми издеваться, а?! (это фраза вызвала бурю поддержки среди присутствующих, женщины одобрительно закивали головами). Изверги, изуверы! Вредители!

Нет, вы как хотите, дорогие мои братья и сестры, но я вам скажу, что король этот – НЕ НАСТОЯЩИЙ, не настоящий он! Я, священник Сильвестр, лично видел, как на коронации корона сама вылетела из рук Его Святейшества и опустилась на голову этого чудовища. Я сам, сам видел! – забил себя в грудь отец Сильвестр. – А потому я вам говорю, не настоящий он король, не настоящий, чернокнижник, колдун, знается с нечистой силой! Вот и детей наших и жен наших решил он извести при помощи грамоты! А как?! Да очень просто! Мужик грамотный перестанет слушать господина, перестанет слушать священника, будет считать себя умнее всех, жены перестанут слушать мужей, а дети – родителей!