Розовый Дождь

Рыжебородый Риккаред встал на ноги, но даже стоя не смел поднять голову, изучая грязные носки своих сапог. Он уже почувствовал, что разговор не предвещает ему ничего хорошего.

– На тебя и твоего брата поступило много жалоб… – Риккаред вытянулся, подобрался, напрягся. – Особенно прискорбно, что жалуются ваши жены, которых вы совсем забросили. И еще более прискорбно, что жена Роланда, которая раньше души не чаяла в своем муже, теперь стала проявлять недовольство. Ты с недавнего времени стал оказывать на него дурное влияние. Он больше проводит время в Кронбурге, у тебя, чем с ней. И меня это не может не беспокоить, сын.

– Не дело жен выносить сор из дому и доносить на мужей! – круглые щеки Риккареда стали пунцовыми от гнева.

– Они не доносили, сын… Я читал их мысли! – Король медленно повернулся и ярко красный камень на его диадеме вспыхнул, как глаз хищного зверя.

Лицо Короля – удлиненный овал, без бороды, кое–где испещренный глубокими, как шрамы, морщинами – сохранило следы прежнего величия. Массивный мужественный подбородок, орлиный с горбинкой нос, черные глаза, смотрящие властно и твердо, плотно сжатые в тугую как тетива нить губы – даже сейчас, на склоне лет, это лицо подавляло чужую волю. Риккаред отшатнулся и спрятал глаза.

– Я знаю и твои помыслы, сын. Они исполнены мрака и черной злобы. Мне известно все… – при этих словах Риккареда затрясло и его румяное полное лицо побледнело, а щеки задрожали. Король выдержал паузу. – За что ты так ненавидишь меня, своего отца? За что ты ненавидишь дела рук моих? За что?! Всю свою жизнь я трудился во благо своего народа, работал и сражался, не покладая рук… Посмотри – они все в мозолях и шрамах! – Король скинул мягкие пурпурные перчатки и показал свои руки. – Я был избран королем в тридцать, сын, на Ронсельванском поле. До этого я был простым пастухом и охотником. Я вставал рано утром, до рассвета, и засыпал задолго после заката. Я каждый день бился на дуэли со смертью, а первые морщины и седина у меня появились в двадцать пять. Твою мать я потерял, когда ты только родился… И все это время я мечтал, чтобы мои дети и внуки жили лучше, чем жил я! Чтобы женщины не умирали в родах, а дети не боялись по ночам крысолюдов, чтобы люди спокойно гуляли по лесам и чтобы никто и никогда не знал, что такое голод и болезни! Ты знаешь, что такое голод, сын? И как умирает зараженный чумой? А я знаю, сын, я знаю! – Король яростно ударил себя кулаком в грудь. – Я умирал и от голода, и от чумы, когда был еще юношей! И я видел, как сильные пожирали слабых и матери боялись выпускать своих детей на улицу, чтобы их тоже не сожрали, и я видел, как зараженных чумой выкидывали умирать в канаве и ни один из родственников не подходил к ним, чтобы проститься! Я видел все это! Я видел!!!

Король внезапно стих, выдержав паузу, а потом смягчился. Он взял сына за плечи и обнял.

– Мои труды близки к завершению, я чувствую это. Вчера ночью мне приснился сон, там был этот дракон, я вновь слышал его проклятье… Я знаю, что скоро умру… Но я умру спокойно. Я оставляю свой народ в несравненно лучшем состоянии, чем я его получил на Ронсельванском поле. И лишь одно не дает мне покоя, лишь одно…

– Что… отец… – с содроганием прошептал Риккаред, заранее зная ответ.

– Ты… – Король отстранил сына и внимательно посмотрел в его желтые волчьи глаза. – Я не верю тебе и знаю, что ты ненавидишь дела рук моих, ненавидишь наших небесных покровительниц, ненавидишь Триединую Премудрость. Ты шляешься по ночным притонам и развращаешь молодежь и теперь сердце моей Элвин разбито, ибо ты развратил и ее любимое исчадие. Ты – хуже, чем предатель, ты – РЕНЕГАТ!

В глазах у Риккареда потемнело. Яркий солнечный свет, заливавший залу, померк в его глазах, ему стало не хватать воздуха. Он сделал шаг назад…

– Сегодня юбилей основания Ордена Круглого Стола – потрудись на нем присутствовать, сын, – уже официальным тоном, сухо и холодно произнес Король. – Но на следующий день я провозглашу о лишении тебя наследства. Наследником престола будет Роланд, а ты отправишься в изгнание, в Заморье, с отрядом своих приверженцев. Поживешь там среди чудовищ, посражаешься, потрудишься… Может быть, тогда ты поймешь, почему я все это затеял, поймешь мою правоту…

Риккаред судорожно сглотнул, но не ответил ничего, мужественно приняв удар судьбы.

– Впрочем, чтобы подсластить тебе пилюлю – статус принца ты сохранишь навечно – для себя и для своих потомков, равно как и даруемый мною тебе титул маркграфа Заморья. Взять туда, помимо тех, кого обязан, ты сможешь кого угодно и кто согласится туда с тобой пойти.

Волчьи глаза Риккареда наполнились предательскими слезами и две крупные горошины потекли по круглым щекам.

– Разреши мне покинуть тебя, отец… – еле слышно прошептал он.

– Разрешаю, сын, – тихо ответил Король и подал руку для поцелуя.

Когда Риккаред дошел уже до дверей, он вдруг резко повернулся к отцу и воскликнул:

– Зачем ты сказал мне об этом СЕЙЧАС?!

– Чтобы ты был морально к этому готов. И, еще… Знай, сын, что это не наказание для тебя. Это – твое спасение, которое я дарую по великой любви к тебе. Я не хочу, чтобы ты столетия провел во сне и навсегда утратил свою память, хочу, чтобы ты жил так, как САМ хочешь, но и не вредил при этом своим образом жизни другим… Ты ЭТО понимаешь? – Король взглянул принцу Риккареду в глаза, тот опять не выдержал взгляда.

– Я… понимаю, отец… – и, быстро повернувшись, вышел из залы.

3.

Через час весь Авалон огласили звуки серебряных труб герольдов, созывавших весь «честной народ» на увеселения. На Ипподроме – колоссальном поле в десять миль в диаметре, обнесенном разноцветными трибунами с мягкими креслами – состоялся великолепный рыцарский турнир. Рыцари Круглого Стола – в белоснежных плащах, серебристых доспехах, в высоких шлемах с плюмажем из перьев, на белоснежных же жеребцах – показывали свое мастерство, преломляя копья между собой и со всяким, кто бросит им вызов, под ликующий вой толпы. Первый среди рыцарей – сам Король – гарцевал в таком же одеянии, только на шлеме его красовалась корона. Изящно одетые дамы махали платочками и одаряли сплетенными из цветов венками копья победителей. Многочисленные слуги бесплатно разносили прохладное разбавленное вино и горячие пирожки зрителям. Празднично развевались на ветру тысячи флагов с гербами рыцарей, гремели барабаны. Ясное голубое небо не предвещало непогоды.

Королю не было равных на этом турнире. Несмотря на свой возраст – а ему стукнуло уже под шестьдесят – он ловко держался в седле и без всякой посторонней помощи сбивал с коней своих противников. Не было равных ему и в поединках на мечах или в единоборстве. Народ гордился своим Королем и не раз теплый и насыщенный цветочными ароматами воздух прорезали звуки толпы, скандировавшей «Роланд! Роланд! Роланд!»

На этом фоне черным пятном смотрелся Риккаред, чужой и чуждый всему окружающему. Он одиноко сидел в королевской ложе и о чем–то мрачно размышлял, даже не глядя на состязания. Казалось, они его совершенно не интересовали, как и его собственная жена и дети. Он задумчиво рисовал что–то на каменном помосте ножнами меча и не проронил за все время турнира ни слова. Его не раз звали показать свое мастерство на поле, но он словно не слыша обращенных к нему слов. Белокурая Элвин в шелковом розовом платье с высоким конусовидным убором на голове, сидевшая рядом, несколько раз бросала на пасынка неприязненные взгляды и поджимала губы, но ничего не говорила, делая вид что наблюдает за играми. Ее собственного сына, Роланда Младшего, не было. Он сказался больным.