"МАМА"

Им не мешал никто. Ни кто. Только Амрезий стоял у входа в эту подземную с бассейном купальню, этой ночью, с разносом с вином и фруктами. И ждал окончания любовной развязки и отдыха двух вцепившихся друг в друга страстных любовников. Амрезий слышал их двоих стенанья и возню там, у бассейна на каменном полу и ревновал.

Ревновал Ганика к этой женщине. Он бесился в душе и не мог успокоиться. Он любил тоже Ганика. Он хотел быть его подругой и другом в одном лице, но Ганик отвергал его притязания на любовь. Ганик не был таким как Амрезий. Ганик любил только женщин. А Амрезий любил его. Любил, как только тот появился на вилле Харония Магмы. Амрезий бился о каменную подвальную стену кучерявой мальчишки русоволосой головой. И лил слезы, слыша, как Ганик занимался любовью с его рабыней хозяйкой. Он ненавидел теперь Сивиллу. Ненавидел, но не мог ничего поделать, он был просто раб. Раб самой низшей категории. Даже здесь на этой загородной, далекой от Рима вилле. Амрезий царапал пальцами серые холодные камни подвала и плакал как ребенок от этой ревности и не внимания своего близкого хозяина. Именно Сивилла приставила его к Ганику. Как самая старшая Харония Магмы рабыня и управительница всеми рабами на этой загородной вилле. Она, почему-то выбрала именно его для прислуги этому молодому тридцатипятилетнему красивому Ритарию. И его учитель тоже Ритарий в прошлом Ардад был не против этого. Хотя знал, что Амрезий был голубой по своему рождению. И был падким ревностно на любого приглянувшегося ему из мужчин в Олимпии.

Поначалу он бегал за Фероклом, другом Ганика по Олимпии и арене, а теперь за Гаником. И сходил по нему с ума. Как и остальные женщины гладиаторской школы Олимпии.

И вот Амрезий стоял и бился головой, затылком о стену и царапал пальцами камни левой рукой. Держа в правой из серебра разнос. С вином и фруктами, прижав его сбоку к телу.

Он слушал все и сходил снова с ума, слыша эту у того бассейна и купальни в пару любовную возню. Он слышал, как с дикой страстью Сивилла целовала Ганика. Ее неровное и страстное любовницы дыхание. И ее дикие громкие стоны. Как у неистовой жеребицы. Стоны на весь этот каменный подвал. И стоны его любимого Ганика. Эти чертовы стоны, которые слышались на весь этот у бассейна гладиаторский подвал. И не было ни одно сегодня места на том молодом Ритария лице, которое она бы, не исцеловала.

Сивилла, вцепившись цепкими пальцами обеих своих в золотых тонких браслетах на запястьях рук. В мокрые русые кучерявые волосы Ганика. Дергала в приступе бешенной необузданной любовницы самки из стороны в сторону его мужскую на крепкой сильной шее голову. И целовала ее взасос. И, истекая жарким любовным потом, стонала и дышала, дергаясь от любовной оргии всем телом, под натиском лежащего на ней мокрого от воды и от пота любовника гладиатора.

Она любила Ганика как безумная. По крайней мере, он так думал. Потому, что сам ее любил. Если Харония она ублажала для расположения его к себе, то Ганика она любила и даже его ревновала ко всем в Олимпии. Даже к этому мальчишке голубому Амрезию. Прислуге Ганика, приставленного к нему в услужение и для перевязывания его полученных в боях на арене амфитеатра ран. Она знала, что Амрезию Ганик нравился, и специально травила его этим, досаждая ему, приставив в ночь в услужение при их взаимных любовных оргиях. Ей даже нравилось это делать.

Вообще Сивилла была хитрой особой, но Ганик ее любил. Любил как безумный. Не смотря на ее любовное прошлое. И на то, что Сивилла была в таком же услужении у Харония Магмы.

Он прощал ее. Она была рабыня, хотя и главная в этом доме. Она не имела права отказать своему хозяину. Хотя Хароний не был конкретным узурпатором и более, менее, нормально относился к своим слугам и рабам, все же Сивилле было необходимо его ублажать время от времени.

Так как Хароний Магма был, как и Сивилла весьма похотлив, и они стоили друг друга. И довольно часто, после их взаимных интимных отношений Хароний Магма был в отличном предрасположении духа и настроении на своей загородной вилле. Даже когда дела шли не очень, и когда, особенно его при отъезде в город, не очень удовлетворила какая-нибудь римская проститутка из публиария Рима.

Ганик мирился с этим. Он был вынужден мирится с этим. Ведь он сам был раб. Как и его учитель Ардад, как Мисма Магоний. И как все здесь в школе Олимпия. Он вынужден был подчиняться Харонию Диспицию Магме и мириться с тем, что Сивилла была не только его единоличной рабыней любовницей. Но он отрывался с ней по полной, когда она приходила к нему. Он любил ее и не мог с этим ничего поделать. Он даже посвящал все свои бои на арене ей Сивилле. И победоносно возвращался домой со славой. Славой посвященной Сивилле. Славой завоеванной на желтом кровавом песке арены.

Он сейчас тискал ее в своих сильных изрезанных шрамами от глубоких порезов мужских молодых руках любовника гладиатора. Тискал и мял этой очередной совместно проведенной ночью. Мял руками ее полные большие нежные трепыхающиеся по сторонам груди. Оставляя синяки на бархатной нежной кофейного темного оттенка коже. Он мял женские округлые и крутые ее Сивиллы бедра. Наедине и только с ней. Ганик целовал Сивиллу, как безумный, наслаждаясь этой горячей страстной любовью в этом каменном подвале у бассейна с горячей водой. Здесь в этом подземном гладиаторском жилище. Здесь, где не было сейчас практически никого, только Амрезий за стеной у входной деревянной, окованной железом полуоткрытой двери. Мальчишка раб, худощавый, и невысокий, сделавший ему свежую и новую перевязку из чистой холстины и приложил травы и лекарства, выписанные врачами и переданные через Ардада Харонием Магмой.

- «Хароний» - внезапно вспомнил Ганик, наслаждаясь с Сивиллой любовью - «Он хотел меня видеть. Завтра. Утром. Так сказал Ардад. Что-то ему от него будет нужно. Но это завтра. А сейчас, Сивилла и только Сивилла».

И Ганик впился в ее смуглые мулатки алжирки, качающиеся из стороны в сторону большие полные, словно, молоком налитые кормящей матери груди. В ее крупные твердые черные, торчащие в его лицо соски своими губами. Закусывая зубами их, болезненно для Сивиллы, тянул на себя. А она дико стонала и дышала, закатив свои черные, как ночь рабыни глаза.

И, раскинувшись по каменному в красочном рисунке плитки полу. Уронив свою голову и черные по тому полу длинные, распущенные и растрепанные теперь от любовного неуправляемого безумства во все стороны, вьющимися локонами черные волосы. Стеная в дикой любовной оргии, дергала его за его русоволосую коротко стриженную кучерявую мокрую от воды и любовного пота голову. Вцепившись за нее обеими цепкими пальцами и руками. Сивилла, мокрая от воды и от пота, извиваясь смуглой красивой африканской змеей под ним. И, на, его, торчащем в своей заполненной смазкой раскрытой настежь половыми черными мулатки губами промежности, здоровенном детородном мужском члене. Чувствуя его внутри себя. Скользящим взад и вперед. По ее упругим и эластичным стенкам меж ног, там где-то в глубине, задранной его возбужденного детородного члена головкой. И обхватив широко раскинутыми в стороны женскими ногами за его поясницу и напряженные мужские гладиатора голые ягодицы, кончая снова, как и он в парящем теплом белом тумане пара от разогретой в бассейне воды.