Страница 41 из 49
• 2.6 • Утро в трамвае и тыквы
48
Жизнь — весьма эгоистичная и своенравная особа, состоящая в корыстном сговоре со Временем, она частенько превышает свои должностные полномочия. А Время так наивно, точно ребёнок малый, верит всем её россказням о честном партнёрстве. Время вручило Жизни пульт управления собой же! Усевшись где-то на задворках Вселенной, оно, болтая ногами и ковыряя в носу, безучастно наблюдает за созданием громадной космополитической монополии, во главе которой будет стоять лишь один правитель.
И Жизнь правит. Правит Временем и Человеком. Мотает секунды так, как угодно лишь ей. Довольный Человек — это скучно, Человек должен быть потешным. Вот Жизнь и выбрала для каждого эмоционального состояния Человека свою кнопку на пульте времени: счастье — «ускорение», горе — «замедление», страх — «пауза». Чувство юмора у Жизни специфическое, поэтому на кнопку «повторить» она нажимает лишь тогда, когда Человек отчебучивает что-то глупое. А Время цинично и глухо к мольбам Человека, его мало волнует вопрос скорости. Вот одарило оно Человека таким-то количеством секунд, минут, часов — и точка. Пусть те бегут, как хотят.
Вот и моя неделя пронеслась на сверхзвуковой скорости, так, что и прочувствовать толком-то не успел. По утрам я занимался сведением треков, а после обеда приезжали парни, и мы с головой уходили в работу над собственным материалом. В пятницу песня, которая должна была стать первым синглом, успешно прошла проверку «на качество» нашей технической стороной лейбла и, разумеется, самим Майером. Нам оставалось получить ответ от немецких представителей кинокомпании, занимающихся промоушеном и дистрибуцией того хоррора, о котором говорил Ксавьер. От их согласия зависело дальнейшее построение видеоряда для будущего клипа. Естественно, мы не сидели сложа руки, а взялись за сочинительство музыки для грядущего альбома. Взялись настолько основательно, что за два выходных посвятили этому благородному делу часов двадцать, если не больше. Результатом столь ревностного усердия стало полное эмоциональное и физическое истощение. И мы решили устроить однодневную передышку.
Но весь этот безумный головокружительный вихрь нот, мелодий, звуков возник не на пустом месте. Творчеству нужны эмоции, чем сильнее, тем лучше. Так, сказочный дождливый вечер вторника разразился во мне неистовым штормом доселе дремлющих чувств и самозабвенным вдохновением. Я был опьянён этими холодными сырыми днями. Мать-природа увядала на глазах. Листья гнили. Чаще шли дожди. Дни становились короче. Но траурная мелодия октября звучала для меня песнью нового рождения. Быть может, что какой-нибудь пиит эпохи сентиментализма обернул бы это время одряхления эдакой вычурной фразочкой — «парадокс осени». Говоря клише, декаданс натуры был только за окном, в душе поэта расцветала весна.
49
воскресенье, 28 октября
Быть влюблённым в собственный труд есть высшее земное наслаждение. Быть влюблённым — высшее мирское счастье. Мой труд не оставлял меня до самого вечера, который наступал под звуки перебора струн акустической гитары да глухой стук дождя. А вечера неуклонно перетекали в упоительные литературные ночи, бесконечно долгие разговоры и интимно похрипывающие голоса, вырывающиеся из телефонных трубок.
Мы словно заново познакомились. Я всё чаще называл Дэниэль «Эли». И хоть она предпочла повременить с личным общением, ссылаясь на наивно-заботливое желание не стать причиной и моей болезни, мне казалось это запоздалым решением. Но чем судьба только не шутит! По крайней мере, мы благополучно дозаписали трек и никаких неприятностей с моими голосовыми связками не приключилось. Вот только эта изоляция её от меня или меня от неё, скорее, пошла на пользу самой Эли, нежели моему иммунитету. Я всё больше убеждался в том, что пора бы уже заканчивать с этой порядком затянувшейся игрой. Я начинал проигрывать собственному нетерпению… Эли же проиграла и того раньше, но я ждал добровольной капитуляции.
Четыре дня, вернее сказать, ночи, мы провели в дружеской компании сказок Вильгельма и Якоба Гримм, рассказов Эдгара По и фантасмагории сумрачных картин. Я надеялся, что вечер воскресенья положит конец этому дистанционному общению.
Выбравшись из студии в девять и уже поднявшись за ключами от машины, я намеревался поехать к Эли, но меня задержал телефонный звонок, в корне изменивший планы. Да, это была она, почему-то сегодня взявшая инициативу в свои руки.
— Ты не звонишь, вот я и… — неуверенно начала она.
— Да, что-то мы заработались. Сейчас приеду.
— Куда? — только и успел ошарашенно прозвучать вопрос, а потом связь разъединилась, однако уже через мгновение вновь раздался звонок: — Прости, выронила трубку.
— Песня записана и сведена. Полагаю, больше нет причин… — хотел бы я закончить фразу так, как мне истинно думалось, но опять я попал в ловушку собственных правил.
— Штэф, — так жалостливо протянула она, и я кинул ключи обратно на полку, понимая, что таится за этой полной мольбы интонацией, — я только хотела спросить, придёшь ли ты завтра на лекцию? И… пожелать доброй ночи.
— Уже ложишься спать? Так рано?
Разговорившись о её самочувствии, в итоге мы провисели на телефоне ещё с час. Я неспешно доедал свой ужин и слушал Эли, цитирующую русскую поэзию начала прошлого века. С каждым новым стихотворением, с каждой новой строфой её голос становился всё тише и тише, а в моём сознании звучали совсем иные слова: «переменная тональность», «три четверти», «фа минор»…
— Ты ещё здесь? — спросила она, когда я окончательно потерялся в музыке мыслей.
— Здесь, — прозвучал то ли шёпот, то ли хрип из-за незаметно навалившейся усталости. — Прочти ещё что-нибудь, и я, пожалуй, тоже пойду спать.
В трубке послышалось шуршание бумагой, Эли листала страницу за страницей, словно в поисках чего-то особого. На миг задержалась, и — снова шелест. Не то.
— Вот, — произнесла она, будто споткнувшись голосом о шрифт на бумаге, — весьма прозаично:
«Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет».
— Хм… кто это?
— Какой-то Блок.
— Что-то совсем уныло. Давай ещё раз то же самое сначала, а я озвучу на свой лад.
И пока она нашёптывала эти четыре строки, окутанные болезненным уличным мраком, мой разум изменял прозаичный смысл на ироничный:
«Ночь, улица, трамвай, библиотека,
Чарующий фонарный свет.
Ты прожила уж четверть века.
А было ль здесь когда так? Нет…»
На какое-то время в трубке повисло молчание, а потом она повторила тот вопрос, который, собственно, и стал поводом для звонка. «Да, я заеду», — ответил я и нажал отбой.
50
понедельник, 29 октября
— Дэниэль, я здесь! — окликнул я её, вошедшую в салон трамвая в своей малиновой шинели. — Эли!
— Извините. Разрешите. Ради бога, простите, — пыталась она протиснуться ко мне сквозь полусонную толпу, покачивающуюся в убаюкивающий такт стука колёс. — Боже, нужно было раньше выйти, не попали бы в такой час пик, — сделав последний рывок, оказалась она рядом и, не найдя свободного сантиметра на поручне, уцепилась за мою руку.
— Ровно семь, как ты и говорила, куда уж раньше!
— Нет, в это время ты должен был подъехать к моей остановке, а не выйти из дома. Ещё и опоздаем вдобавок по твоей милости! Проще было пешком пойти! — причитала она, точно капризный ребёнок, не знающий, к чему придраться.