Страница 40 из 59
Отступление в виде вопроса о том, за что уничтожили «левое искусство» 20-х годов
Мыслителем, открывшим рассмотренные нами «гомологические ряды» или, если угодно, парадигмы истории, был Маркс. Ступени исторического прогресса, отмеченные внутренней однотипностью основных структур бытия, Маркс назвал экономическими общественными формациями. Это открытие, как совершенно правильно писали даже в самых фальшивых сочинениях по «истмату», действительно было великой научной заслугой Маркса: философия истории получила шанс перестать быть философией, превратившись в науку, потенциально столь же точную и естественную, как физика, химия, биология, математика. Маркс удивительно многое для своего времени разглядел, сумел понять, сформулировать. От общего принципа: «Чтобы исследовать связь между духовным и материальным производством, прежде всего необходимо рассматривать это последнее не как общую категорию, а в его отдельной исторической форме. Так, например, капитализму соответствует другой вид духовного производства, чем средневековому способу производства» (Соч. Т. 26. Ч. 1. С. 279) — и до частного замечания о несовместимости эпоса и фольклора с печатным станком. Отталкиваясь от известных ему типов обществ, Маркс выдвинул гипотезу об античной (т.е. «рабовладельческой»), феодальной, капиталистической и грядущей коммунистической «больших формах», формациях, полагая, что каждая из них обусловлена соответствующим способом производства.
Марксова схема оказалась гениальной гипотезой. Но развить ее в теорию Маркс не смог. Он, как мы помним, например, утверждает, что экономические эпохи отличаются одна от другой не тем, что люди производят, а тем, как они производят, с помощью каких средств труда. Это очевидно, если сравнивать феодальное производство с капиталистическим: последнее явно отличается тем, что это машинное производство. Но вот показать столь же определенные типологические различия между предшествующими капитализму способами производства Марксу не удается; приходится, характеризуя состояние производительных сил, прибегать к эпитетам: «примитивные», «более совершенные» и т.д.
Совесть ученого не позволяет Марксу считать эпитеты научными дефинициями... и начинается показанное нами выше «соскальзывание» детерминации от средств труда к формам соединения работников с ними: рабству, крепости, найму. Маркс, конечно же, понимает, что это паллиатив, но, возможно, он примирился бы с ним, если бы не одно обстоятельство: Маркс узнает, что большинство древних обществ либо не знали рабовладения, либо рабы (невольники) не были в них основной производительной силой.
И тогда в предисловии к «Критике политической экономии» Маркс пишет: «В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации. Буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формой общественного процесса производства... Буржуазной общественной формацией завершается предыстория человеческого общества» (Соч. Т. 13. С. 7—8). И далее выстраивается упоминавшаяся нами сложная трехчленная схема исторического процесса: первобытное, доклассовое общество — антагонистическое, классовое общество — коммунистическое, послеклассовое общество. «Вторичную», антагонистическую формацию Маркс членит на две «крупные формы»: докапиталистическую, включающую три
«способа производства» («азиатский», «античный», т.е. собственно рабовладельческий, и «феодальный», «средневековый»), и капиталистическую.
Маркс склоняется к этой трехчастной схеме, видимо, в силу двух причин: во-первых, она, как мы уже замечали, соответствует «спиралевидному» архетипу (тезис-антитезис—синтез), а потому подсознательно убедительней; во-вторых, единым, универсальным критерием типологизации обществ оказывается классовость—бесклассовость их структуры.
В ортодоксии тем не менее утверждается не трехчастная, а пятичастная (пятиактная, словно в греческой трагедии) схема, начертанная рукой Ф. Энгельса. Происходит это, возможно, в какой-то мере случайно: наши марксисты не знали некоторых важных работ Маркса, в частности наброска письма к В. Засулич, в котором Маркс пытается, однако не успевает привести в систему свои размышления о формациях. Но эта случайность, это неведение — благодатны: «трехчленка» теоретически неприемлема — уже хотя бы потому, что нарушает исходный тезис самого же марксизма о способе производства как основе, ядре формации. Основой «антагонистической» («вторичной») формации оказываются сразу четыре «способа производства», которые все равно нельзя развести, не прибегая к «двойной бухгалтерии»: три докапиталистических способа отличаются от
капиталистического технологически, а между собой различаются лишь организационными принципами.
«Пятичленка» логичней. Однако утверждается пятичленная схема не как гипотеза, оказавшаяся, как мы убедились, верной, хотя и нуждавшейся, дабы превратиться в теорию, в доказательстве и существенных уточнениях, а как идеологическая догма. Единственный не совсем закосневший в ней элемент — коммунистическая формация. Нововведение «истматчиков» заключалось в том, что «государственный социализм», дюрингов-ский «социалитет», мыслившийся Энгельсом — мы цитировали — последним актом капиталистического развития и «точкой переворота», да и вообще «идеализированной бисмарковщи-ной», становится «низшей ступенью» самого коммунизма.
По видимости, такое «новаторство» позволяло в послеоктябрьский период свести концы с концами, т.е. марксизм с «реальным социализмом», на самом же деле лишь усугубляло путаницу в теории. Марксо-энгельсовские пять формаций разведены без достаточных теоретических оснований, но все же по единому принципу: первобытная общность, ее грехопадение — рабство, крепость, наем, прекращение найма. Однако в модифицированной концепции и эта логика нарушается: при переходе от капитализма к «низшей фазе коммунизма» меняется уже вовсе не форма соединения работников со средствами производства, а лишь персона самого нанимателя (им становится не частный, а абсолютный собственник — государство).
Что ж, подобный критерий («кто собственник?») тоже немаловажен. Можно генерализовать и его. Но тогда, оставаясь учеными, а не махинаторами, занимающимися «двойной бухгалтерией», мы должны будем последовательно придерживаться данного критерия при исследовании любой формации. То есть всякий раз отвечать, кто именно является в данном обществе собственником, т.е. «рабовладельцем» или «крепостником-феодалом»: частное лицо, некая община, коллектив или не
посредственно государство (что, кстати, и пробовал сделать Маркс, пытаясь таким образом различить «античный» и «азиатский» способы производства).
Вопрос о собственнике, о субъекте экономических и политических прав, повторим, тоже интересен и важен, но только это вопрос не о системном, т.е. не о формационном, а о подсистемном гомеостате — о категории «общественно-политический строй».
Первыми эту теоретическую панаму, заключавшуюся в редукции формации к социальному строю и превращении «государственного» социализма в первую ступень коммунизма, разоблачили, отнюдь того не желая, марксистски ориентированные эстетики и художники — теоретики и практики «пролетарского» искусства, «искусства-жизнестроения», тотального прикладни-чества и т.п. коммунистических ответвлений русского авангарда. Впрочем, своеобразно коммунистическим русский авангард был изначально. Он рожден ощущением исчерпанности жизненных потенций традиционной культуры, неизбежности катастрофы и возвращения мира в некое первозданное состояние. Миссия Художника в такой ситуации — разрушение культуры и обнажение ее архетипов, таящихся в глубинах «коллективного бессознательного», превращение искусства в магическую знаковую систему. «Таким образом, — замечает Б. Гройс, — из авангардной программы эстетической революции с неизбежностью вытекает программа революции политической, долженствующей стать прелюдией к тотальному космическому обновлению мира. И тут эстетический авангард оказывается в естественной близости к революционной идеологии типа марксистской, также требующей перехода от описания мира к его переделке и возвращения мира “на новой ступени” к его предысторическому существованию в качестве бесклассового коммунистического общества...» (Русский авангард по обе стороны «Черного квадрата» // Вопросы философии. 1990. № 11. С. 69)