Страница 29 из 59
По ту сторону материального производства
Рассмотренный нами способ жизни капитализма можно интерпретировать и как способ его самоисчерпания, смерти.
Чтобы производство давало прибыль, в него надо вводить все новую и новую информацию: менять, не дожидаясь физического износа, марки автомобилей, одежду и т.д., и т.п., провоцируя, разжигая и соответствующие общественные потребности. Это требует большого расхода дорожающих сырья и энергии: издержки съедают прибыль. Чтобы выйти из положения,
капиталист увеличивает информационную ценность, наукоем-кость основных средств производства и выпуск наукоемких изделий. Однако и тут беда: более совершенная технология выталкивает часть работников из сферы материального производства.
Необходимо создавать новые рабочие места, пусть даже преимущественно во вспомогательных, инфраструктурных, «нео-феодальных» сферах — услуг, «индустрии досуга», ремесел — все равно, ибо существовать они могут только за счет перераспределения индустриальной ренты. Но как заставляет думать не только логика — показывают исследования, например, Римского клуба, — какими бы ни были модели развития (безотходное производство, ресурсосберегающие технологии, возобновляемые источники энергии и т.д.), расширение производства имеет экономические (снижение рентабельности), идеологические (кризис потребностей) и, главное, экологические пределы: начинается грозный мятеж природы против ее индустриальной эксплуатации36.
В таких условиях индустрия в конце концов будет вынуждена придерживаться концепции «нулевого роста», при котором, однако, накопление информации в каналах овеществления будет означать необратимое выталкивание работников из материально-производственной сферы и увеличивать безработицу (персонифицированную или распределенную, коллективную).
Конечным пунктом такого развития и снятием его негативности должно стать превращение производства в автоматическую систему, замкнутую не на потребности общества, а на возможности природной среды, т.е. обладающую экологической саморегулируемостью, и сведение занятости людей в производстве к минимуму: превращение общества в общество безработных, пенсионеров этой биотехнологической целостности, в полном смысле «второй природы»».
Понятно, что пенсионеры и безработные — лишь негативный прообраз постиндустриального общества, точно так же, как масса люмпенов, пролетариев, образовавшаяся в результате распада феодального общества, являла собой негативный прообраз капитализма — грядущий рабочий класс. «Выталкивание» работников из производства — лишь негативное определение обсуждаемого процесса, обусловленное тем, что мы рассматриваем этот процесс «из сегодня». При взгляде же из грядущего работники не выталкиваются, а высвобождаются из сферы необходимости; рост числа материально обеспеченных безработных предстанет когда-нибудь столь же прогрессивным процессом, как «раскрестьянивание» крестьян и возрастание численности рабочего класса.
Такова принципиальная схема, теоретический код в полном смысле послеиндустриального, коммунистического способа производства (или, что точней, бытия), предполагающего разделение труда на необходимую, производительную деятельность, передаваемую роботу, автомату, и свободную, потребительную деятельность — самодеятельность, целью которой явится творчество, самореализация человека, конструирование смысла и сущности бытия, производство форм человеческого общения и социальной жизни.
Коммунизм, понимаемый как состояние общества, деятельность которого сосредоточена вне сферы материального производства, «по ту сторону царства необходимости», логичен; поэтому он не волнует воображение и, на наш взгляд, совсем не нуждается в «дефинициях», более уместных в воскресной проповеди («...все источники общественного богатства польются полным потоком... осуществится великий принцип: от каждого по способностям, каждому по потребностям» и т.п.).
Но всякий раз заново изумляет, что первыми, кто сумел прозреть коммунизм в его логически ясном и, следовательно, реальном образе, были Маркс и Энгельс.
Вспомним странные строки из «Немецкой идеологии». Маркс с Энгельсом пишут, что образование классов — «явление того же порядка, что и подчинение отдельных индивидов разделению труда, и оно может быть уничтожено лишь путем уничтожения частной собственности и самого труда».
Как только не пытались ученые комментаторы придать этой фразе какой-либо «здравый», «нормальный» смысл! То заверяли, что под «уничтожением труда» следует понимать уничтожение «разделенного», «частичного», однобоко специализированного, «уродующего» индивида труда. Не вышло (на практике) уничтожить «частичный», стали уничтожать «наемный»; выяснилось, что и этот уничтожить никак нельзя, начали утверждать, что под «трудом» Маркс, дескать, подразумевал не всякий и не наемный труд, а лишь несвободный, лишь подневольный труд, труд на капиталиста. Ну а если и вовсе никакой софистики не хватало, комментаторы прибегали к приему, до блеска отшлифованному в бюрократических заведениях. То есть после процитированного нами фрагмента на странице 54 (см.: Соч. Т. 3) ставили звездочку и в сноске писали: о том, в каком смысле Маркс понимает «уничтожение труда», см. на с. 70 и 78. Смотрим:
«...при всех прошлых революциях характер деятельности всегда оставался нетронутым, — всегда дело шло только об ином распределении этой деятельности, о новом распределении труда между иными лицами, тогда как коммунистическая революция выступает против прежнего характера деятельности, устраняет труд и уничтожает господство каких бы то ни было классов вместе с самими классами...»
«...если беглые крепостные стремились только к тому, чтобы свободно развить и укрепить свои уже имевшиеся налицо условия существования, и поэтому в конечном счете добились только свободного труда, то пролетарии, чтобы отстоять себя как личности, должны уничтожить имеющее место до настоящего времени условие своего собственного существования, которое является в то же время условием существования всего предшествующего общества, т.е. должны уничтожить труд».
Текст, как мы видим, остается все столь же темным, заставляющим предполагать его автором не философа-материалиста, а главу некой мистической секты. Поэтому комментаторы дают еще одну сноску: «Об “уничтожении труда” см. также на с. 54», — отсылая тем самым читателя к первой цитате и явно надеясь, что тот устанет ходить по кругу и, смирившись с непостижимостью истматовской мудрости для простого смертного, падет в ноги, возопиет: «Вы одни владели тайной Его!..»
Действительно, рационально истолковать эти тексты непросто. Но внезапно от краткой фразы, промелькнувшей впервые здесь же, в «Немецкой идеологии», в темном, непостижимом пророчестве вспыхивает молниеносный смысл. Маркс и Энгельс пишут о крупной машинной промышленности:
«Ее (отличительным признаком) является автоматическая
система».
В скобки взяты слова, восстановленные публикаторами: рукопись дошла до нас в поврежденном виде. Но публикаторы, несомненно, исказили смысл фразы: автоматическая система и сегодня еще не стала «отличительным признаком», качественной особенностью индустрии37. Более вероятно — и в этом убеждают сходные по смыслу высказывания в других работах, — что фраза читалась так: «Ее (идеалом, пределом, конечной ступенью развития) является автоматическая система». В этом случае все становится на свои места (особенно если под пролетариями, призванными Марксом и Энгельсом уничтожить труд, понимать совокупную рабочую силу: автоматы изобретает не пролетарий).
Таким образом, именно Маркс провидчески разгадал возможность в полном смысле постиндустриального производства, гениально интерпретировав одно из значений изгнаннического посоха человека — палки в его руке (хотя и недооценив, что та же палка — это не только орудие, но и оружие, а равно: знак, фетиш, символизация Бога, скипетр власти, фаллический символ и т.д., т.е. недооценив системную многофакторность исторического процесса). Маркс с Энгельсом поняли, что история человека — это, в определенном аспекте, история орудий его труда и что завершением этой линии исторического развития может стать превращение орудий в автоматическую систему, т.е. действительно во «вторую природу».