Страница 11 из 59
Похищение огня. Алтарь
Первобытную деятельность Маркс называет духовно-практической. Догадка логична: древнейшие каменные орудия — это и орудия добычи, практической деятельности, и в то же время фетиши, предметы-знаки, образы, части первобытной праречи.
Первобытную экономику — в строгом соответствии и с марксизмом, и с логикой, и с реальностью — ученые именуют допроизводительной или присваивающей. Производит природа; древние сообщества отнимают, присваивают произведенное ею. Производят (или, что точнее, изготавливают) они только средства добычи, орудия присвоения; при этом они дублируют, имитируют клык, рог, бивень животного-программиста, тотема и как его орудие, и как его образ деятельности, «идею». Да, конечно, это очень упрощенное представление о подражательной, «рабской», диктуемой симбиозом деятельности. В реальности имитации должно было предшествовать замещение: прачеловек собирал (нередко — в несуразно больших количествах) и отесывал камни не для того, чтобы изготовить орудие, а для того, чтобы компенсировать, заместить подавляемое желание, разорвать дистанцию между стимулом и реакцией, — создавал не «синонимы», но «антонимы» своего тотема, «соски-пустышки» человеческого младенчества. Однако для простоты и ясности логической схемы этой инверсией, бесконечно важной для понимания генезиса второй сигнальной системы, строившейся по принципу «это, но не это», «нельзя, но можно», нам придется, удовлетворившись оговорками, пренебречь и мыслить происходящее как дистанцированную имитацию.
Поскольку отчужденным существам необходимо закреплять условия симбиоза, сохранять программу деятельности и средства консолидации, спайки сообщества, они постоянно воспроизводят образ, символизацию своего тотема: повторяют — репродуцируют и редуплицируют — сходные формы в различнейших материалах, удваивают их жестом, изображением, звуком, невольно создавая элементы универсальной моделирующей системы: духовной культуры и языка (предметно-действенно-звуковой праречи, а впоследствии, когда звуковые дубликаты предметов и действий смогут отделиться от самих предметов и действий, став «сигналом сигналов», — речи). Иными словами, репродуцирование создает объективную предпосылку к тому, чтобы один из дубликатов, заменителей природных моделей перестал быть орудием, а другой фетишем, образом, знаком, — предпосылку разложения недифференцированной духовнопрактической деятельности на духовную и практическую.
Но тут мы подходим к одной из центральных проблем куль-турогенеза. Дело в том, что создает орудия-знаки, занимается духовно-практической деятельностью, добычей, осуществляемой «по образу и подобию» животного-программиста, т.е. в симбиозе с ним, не человек разумный, а — за миллионы лет до него — прачеловек. Поэтому и физически и логически началом собственно человеческой истории следует считать не само по себе изготовление и использование орудий и не сам по себе подражательный, тотемообразный способ деятельности, а какое-то иное событие. Это событие — разрыв симбиоза с живот-ным-«пастырем», т.е. освобождение от первородного рабства, что в социологическом плане должно означать начало обособления членов гипертолпы, ее разложение, а в культурологическом — расщепление первобытной духовно-практической деятельности на духовную и практическую, о предпосылках которого мы только что говорили.
Центральную роль в этом великом культурогенетическом акте сыграло обретение прачеловеком фетиша, коммуникатора, противоположного миру живой природы, — огня.
Животные инстинктивно боятся огня. Прачеловек — животное с ослабленными инстинктами — способен держаться к огню ближе других существ. Не исключено, что к сожительству с огнем, как это и считают некоторые ученые, прачеловека принуждает само отесывание камней (бывшее не производством орудий труда, а невротической тормозной реакцией, дорече-вым способом подавления и замещения запретного действия), но из искр спорадически возгорается пламя; кресало и трут порождает первобытная «речевая практика». Огонь ужасает, но в то же время и привлекает человека, грозит ему гибелью — и дарует тепло и защиту; отношения с огнем — естественная модель антиномичной человеческой сущности. Огонь — великий селекционер, отделяющий пралюдей от других существ: круг не-животных очерчен светом костра.
Костер, зажженный становящимся человеком, — такая же репродукция огня — природной стихии, как оббитый камень или острая пластина-нуклеус — репродукция резцов и когтей животных: утилитарный предмет и в то же время образ, фетиш, символ коммуникации, места сбора. Здесь, у огня, под его защитой возможна потребительная, праздная, свободная деятельность (например, поедание убитых животных, особенно — похищенных у хозяина-хищника, игра от сытости, воспроизводящая схему действий, даровавших удачу, и т.п.). Вместе с тем огонь вносит в бытие сообщества дисгармонию, ибо ссорит прачеловека с его живыми тотемами, отчуждает от мира практического, необходимого опыта. Похитив у природы огонь, сообщество вынуждено решать остроконфликтную коллизию «двоебожия»: свести, примирить огонь и живую природу.
Сообщество решает эту задачу, собирая около центрального фетиша — огня — все другие фетиши, символы своих природных тотемов. Но не только символы: в той мере, в какой это удается, сообщество старается поселить у огня самих своих «пастырей», «программистов»-животных, воспроизвести в круге огня дарующие сытость и жизнь растения, словом, смоделировать все условия своего бытия, все табу, все «нельзя» и «можно».
Так возникают первый алтарь и первая форма духовной культуры — прамифологическая. Это предельно натуралистическая культура, построенная по простейшему принципу синекдохи (части вместо целого и соединения частей, репрезентирующих целое — природный универсум) — своего рода практика в практике: праздная, свободная, хотя по форме и натуральная деятельность, служащая организующим центром, школой, моделью, матрицей непосредственно утилитарной практики, но одновременно являющаяся ее антитезой.
Обретенный способ сохранения и рекомбинации опыта, планов, образов жизнедеятельности ослабляет связи сообщества с природной средой, но вместе с тем увеличивает его шансы на выживание. И происходит великий переворот. Условно: игра от сытости оборачивается игрой для сытости, праздная, свободная деятельность в круге огня обращается в программную, высшую — протосакральную. Отныне образ жизни и деятельности сообществу задает не природа, державшая сообщество в рабстве, а природа, оказавшаяся в плену у самого сообщества, сложившаяся в круге огня искусственная регуляторная система, первобытный «очаг культуры». Этот переворот и есть начало истории человека разумного14.
Первобытный алтарь — не молельня, где поклоняются божествам, а место сбора и обитания, естественный и единственный способ сохранения опыта человеческой жизнедеятельности. Прамифологическая культура — тотальная, недифференцированная жизнь-мистерия первобытного человека. Существа и растения, которые человек принуждает сожительствовать с собой у огня, — натуральные образы, репрезентирующие внешний сообществу мир, дорелигиозные боги-заложники, живые фетиши, которыми манипулирует человек, создавая модели своего бытия и — невольно — прототипы грядущего.
Например, пытаясь соединить два мира — огня и живой природы, разрешить антиномию первобытного двоебожия, человек предает своих животных и растительных тотемов (а затем и их дубликаты из влажной глины) огню. Результатом же этого натурально-духовного акта становится обретение жареной пищи и открытие способа помирить огонь и воду — керамический дубликат скальпа, черепа, позволяющий перейти от сырого к вареному. Со временем подобная натурально-духовная, прото-сакральная трапеза становится рутинной, обычной, а предание культового, некогда тотемного существа огню переосмысливается в обряд жертвоприношения, приобретающий мистический смысл.