Страница 14 из 18
Денисов непроизвольно про себя срифмовал: «Ерунду ты порешь».
А пассажир достал из кармана куртки пачку «Мальборо», протянул её величественным жестом.
– Закуривай фирму, не стесняйся.
Устало вздохнув, Денисов ответил, что сейчас не хочет, с раздражением думая: «Простота – хуже воровства. Хамство и бесцеремонность тут, по всему, обязательный атрибут общения».
– А я закурю, – пожал плечами пассажир, включил автомобильную зажигалку, прикурил, по-хозяйски постучал зажигалкой о пепельницу, вставил её обратно в гнездо и, откинулся головой на подголовник, выпуская дым в приоткрытое окно.
«Хамо сапиенс обыкновенный». А не «кидала» ли он своеобычный? Да и питерский ли он? Наши питерские кидалы – само воплощение вежливости, кидают с нежностью, говорят только на «вы», а этот человек-ребус усиленно «тыкает», показывая свою необыкновенную крутость, – думал, начиная нервничать Денисов.
И словно угадав его мысли, пассажир спросил, лениво потягиваясь:
– А что ж ты денег-то не спрашиваешь, бомбила? Я ведь могу выйти, где мне надо и слинять. Что, заговорённый? Не кидали ещё, или новобранец? Я сам бомбила со стажем, в свободное время на своей тачке бродяжничал, а так, вообще, на КамАЗе в «дальняк» ходил. В антракте сейчас – на год лишили прав, сволочи. Скоро верну права и по-новой закружу.
«Вот и разрешился ребус! «Водила» большегруза со стажем, разъелся без работы сидючи на пиве шипучем у телевизора, забыли ручки пухлые, что такое водительская доля. Известно, что в этом профсоюзе любят словесные фигуры, почерпнутые не из стихов Северянина, люди там грубоватые, бывалые, хотя этот чересчур бывалый. И «бывалость» его уж больно показная, с бравированием даже», – отметил Денисов, расслабляясь, и сказал:
– Количество кидал, уважаемый коллега, за время вашего вынужденного антракта не уменьшилось, а даже в связи удорожанием жизни несколько выросло. Для мелких воришек и доморощенных мошенников районного масштаба, пасшихся на ниве похищения госсобственности, все лазейки капиталистическое государство перекрыло в связи с наступившим царством частной собственности. Народного же добра теперь нет – есть святая, неприкасаемая и охраняемая частная собственность. Но остались ещё мы – самодеятельные таксисты-халтурщики, а это та ниша, где аферист ещё может показать мастер-класс. И хотя наша деятельность, в принципе, законом не запрещена, но и законной её, согласитесь, тоже нельзя назвать. Значит, мы с ними, с кидалами, как бы по одну сторону баррикад, а со своими, – они так думают, – можно не церемониться. Мы же не пойдём жаловаться в органы, мол, помогите, товарищи дорогие, кидают гады? Чувствуешь, конечно, себя не важно, когда какой-нибудь тип с невинными глазами для того чтобы доехать из пункта А в пункт Б заговаривает тебе зубы, считая тебя полным идиотом, предполагает всучить тебе крупную фальшивую купюру, желая при этом получить сдачу полновесными деньгами. Кидают, коллега, кидают. Это Штирлиц в кино мог рассчитывать свои комбинации на много ходов вперёд, а тут такое разнообразие методов кидания, обольщения, наглости и артистизма, такие чувства и эмоции, что даже Штирлиц непременно бы лопухнулся, если бы надумал заняться частным извозом в Питере. Артистов много у нас талантливых.
– Кидал мочим, – буркнул тип угрюмо. – Я их, лично, мочил и мочить буду. Надо ехать? Без вопросов! Деньги на бочку и вперёд. Нету денег? Твои проблемы – шагай ногами. Наглеешь? Получи в рыло.
– Деньги, конечно, можно взять вперёд, – сказал Денисов, – но где гарантия того, что какой-нибудь клиент из безбашенных оторвил, в конце пути не экспроприирует свои деньги назад, а заодно и кровные деньги водителя, приставив к горлу нож или револьвер? Народ у нас изобретательный.
На это пассажир ничего не возразил. С мрачным видом он пожевал губами и, указывая рукой на мигающую огнями витрину круглосуточного магазина, бросил:
– Тормозни. Пивка возьму. Что-то глотку сушит.
Денисов остановился, решив «Брошу. Такой наглец не пропадёт. Доберётся – не в степи завьюженной находится, не инвалид и не старец беспомощный».
И опять, будто считав его мысли, пассажир залез в карман и, усмехаясь, протянул деньги.
–Держи. Не ровен час до инфаркта доведёшь себя, переживать будешь, что я слиняю, а это вредно, переживать.
Денисов покраснел и не нашёлся, что ответить. Он быстро сунул деньги за солнцезащитный козырёк, под усмешливым взглядом наглеца и неожиданно успокоился. Не потому, что тип оплатил проезд, а потому что уверился в том, что не стоит нервничать, надо перетерпеть, благо ехать недалеко.
Тип вернулся с бутылкой крепкого пива «Балтика №9», коротко приказав: «Поехали», сделал большой глоток, и подавив отрыжку, сказал недовольно:
– Испортили пиво, суки. Сначала делали нормальное. Попили мы его с напарником, когда возили в Мурманск и Архангельск. То было пиво, а сейчас так, – бодяга со спиртяшкой.
Впереди, прямо посередине дороги, в раздумье приостановилась крупная крыса с отвисшим до асфальта брюшком. Увидел её и пассажир, резиновое его лицо оживилось. Он привстал с кресла.
– Крысятина-шушарятина! Дави, дави, падлу!
Денисов плавно увёл машину влево.
–Ты чего? Она ж брюхатая! – с недоумением в лице повернулся к нему тип. – Знаешь, сколько она шушарят может принести? И пять и десять, а растут они, твари, как грибы. Блин, как они меня доставали в нашей старой хавире на Синопской! Сядет, падла, у мусорного ведра и зырит на меня наглыми зенками! Цирк! Швырнёшь хлебной коркой в неё, а она – цап! сидит и жрёт, зараза. Ночью под полом грызутся, стонут, пищат, спать не дают. Раз наводнение было, вода по полу, так эти твари на столе нашем спасались, штук двадцать на столе сидело. Дед рассказывал, что когда коммуняки церковь морскую взорвали, то крысы бежали такой толпой, что все разбегались. Фильм ужаса, в натуре. И травили мы их, цементом со стёклами дыры заделывали, жаренными на масле пробками подкармливали тварей. Беспонтово! Пришлось войну им объявить. Смастерил я гарпун из старого бильярдного кия, на конце присобачил стальной заточенный напильник, папаня покойный мне на заводе сварганил. Мочил я тварей конкретно! И, прикинь, сдрейфили, тварюги! Ушли от нас. Прибью, бывало, гадину, она завизжит, на гарпуне извивается, визжит, пока не сдохнет. И в этот момент под полом возня крысиной кодлы сразу прекращается. Слушают, твари. Понимают, что к чему! Это ж такие хитроумные твари, у них, как у людей, против силы они не прут, уважают силу. Кодлой смелыми становятся. Ненавижу крыс, с детства ненавижу.
«Так ты ещё и садюга», – проговорил про себя Денисов.
Пассажир приоткрыл стекло и вышвырнул бутылку, она попала в столб и разлетелась искрящимися брызгами.
Денисов не выдержал.
– Слушай, это-то зачем? С головой не дружишь? Говорил, что водитель, а сам бутылки битые под колёса коллегам подбрасываешь. Город чужой тебе, неолигарх?
– Ничего страшного, – брякнул нагло наглец и зевнул.
Обозвав его про себя «повелителем крыс», Денисов устало покачал головой и ничего больше не сказал, понимая, что взывать к разуму этого беспардонного типа дело бесполезное, хотя очень хотелось осадить за его чересчур вольное поведение.
Он остановился на красный свет перед площадью у метро «Технологический институт». На островке безопасности был сооружён ярко освещённый макет старинной городской заставы, внутри неё установили манекенов в военной форме 18-го века.
– Изгаляются, блин, денег девать некуда, лучше бы пенсию и зарплату людям прибавили. Тут-то, конечно, вариант – сотню потратили, миллион в карман положили. Дуй прямо до Садовой, потом уходи влево на Римского-Корсакова, мимо Мариинки выскочишь на Поцелуев мост, тут тебе Площадь Труда. Через Неву перескочишь и налево, потом направо, на восьмую линию. За поворотом станешь у дома с доской, – проговорил пассажир, позёвывая.
«О, это неуёмное и страстное желание питерцев непременно показать знание своего города. С советских времён остались у многих эти позывы, недаром же тогда была у нас популярной фраза: «Знай и люби свой город». Правда эта любовь для многих приезжих боком иногда выходит. Могут такой маршрут приезжему подсказать «краеведы» доморощенные, что люди потом полдня плутают по городу в поисках нужной улицы», – невольно улыбнувшись, подумал Денисов и спросил: