Романы, повести, рассказы

— Но все равно, — сказала Таппенс, — тебе придется нам помочь, Генри.

— Вы хотите сказать, что позволите мне в этом участвовать?

— Да, — сказала Таппенс. — В особенности если ты умеешь держать язык за зубами. Сказать о том, что разузнаешь, можно только мне, но ни в коем случае нельзя делиться с друзьями, потому что тогда это станет известно везде и всюду.

— Понимаю. Ведь убийцы могут что-то прознать, и они станут охотиться за вами и мистером Бересфордом, верно?

— Вполне возможно. И мне бы этого очень не хотелось.

— Ясно-понятно, — сказал Генри. — Послушайте, если я что узнаю или найду, я приду к вам и спрошу, нет ли у вас какой работы. Ладно так будет? И тогда расскажу вам, что узнал, и никто нас не услышит. Вот только сейчас я пока ничего не знаю. Но у меня, видите ли, есть друзья. — Он расправил плечи и напустил на себя важный вид — видел, наверное, такое по телевизору. — Я знаю, что к чему. Люди-то ничего не подозревают, а я все равно знаю, что к чему. Они не думают, что я слушаю, понимаете, а сами возьмут да и скажут… ну, вы понимаете, если сидеть тихо и молчать, то много чего можно услышать. А все это, наверное, очень важно, да?

— Да, — подтвердила Таппенс, — да, очень важно. Но мы должны быть осторожны, Генри. Ты это понимаешь?

— Ну конечно. Я обязательно буду осторожным. Так, что осторожнее не бывает. А он ведь очень много чего знал про это место, — продолжал Генри. — Я имею в виду дядю Айзека.

— Ты говоришь о доме и о саде?

— Точно. Он знал разные истории, понимаете? Люди видели, кто куда приходил, кто что делал с разными предметами, кто с кем встречался и где это было. И где у них захоронки. Иногда он про это говорил. Мать-то, конечно, особо не прислушивалась. Считала, что все это одни глупости. Джонни — это мой старший брат — тоже считал, что это глупости, и не слушал. А я вот слушал, и Кларенс тоже, ему было интересно. Он, понимаете, любит всякие такие фильмы. Он мне так и говорил: «Чак, это точно как в фильме». И мы часто говорили об этих вещах.

— А тебе не приходилось слышать о женщине, которую звали Мери Джордан?

— Конечно, я слышал. Она была немка и шпионка, верно? Вызнавала секреты у морских офицеров, да?

— Да, кажется, что-то в этом роде, — сказала Таппенс, мысленно прося прощения у покойной Мери Джордан, однако считая, что спокойнее придерживаться именно этой версии.

— Она, верно, была хорошенькая, а? Даже, наверное, красивая.

— Право, не знаю, — сказала Таппенс. — Ведь мне было года три от роду, когда она умерла.

— Да, конечно, наверное, так. Но о ней и сейчас иногда говорят, я сам слышал.

— Как ты тяжело дышишь, у тебя взволнованный вид, — сказал Томми, когда его жена, все еще одетая для работы в саду, вошла через боковую дверь, едва переводя дыхание.

— Я действительно немного волнуюсь, — призналась Таппенс.

— Не слишком переутомилась в саду?

— Нет. По правде говоря, я вообще ничего не делала. Просто стояла у грядки с салатом и разговаривала… разговаривала с… называй его как хочешь.

— Кто же это был?

— Мальчик, — сказала Таппенс. — Мальчик.

— Он пришел предложить свою помощь в саду?

— Не совсем. Это, конечно, было бы очень кстати, но, к сожалению, нет. Он пришел выразить свое восхищение.

— Нашим садом?

— Нет. Мною.

— Тобой?

— Это тебя так удивляет? — лукаво спросила Таппенс. — Пожалуйста, не задавай вопросов. Однако должна признать, bo

— Ах вот как. Так что же вызвало его восхищение? Твоя красота или твой рабочий комбинезон?

— Мое прошлое.

— Твое прошлое?

— Да. Он был просто потрясен, когда узнал, что я, как он вежливо выразился, та самая леди, которая в прошлую войну разоблачила немецкого шпиона. Того, кто выдавал себя за капитана в отставке, хотя никогда им не был.

— Господи, твоя святая воля! — воскликнул Томми. — Снова «Н или М?»! Неужели же это никогда не забудется, так, чтобы можно было жить спокойно?

— Ну, я не уверена, что мне хочется все это забыть, — сказала Таппенс. — Зачем забывать? Если ты когда-то была знаменитой актрисой, то всегда приятно, когда тебе об этом напоминают.

— Да, понимаю, что ты хочешь сказать.

— И я думаю, что это может оказаться весьма полезным, принимая во внимание то, что мы собираемся делать.

— Ты говоришь, это мальчик. Сколько ему лет?

— Да лет десять-двенадцать, как мне кажется. По виду ему не больше десяти, но я думаю, что ему двенадцать. И у него есть приятель, которого зовут Кларенс.

— А какое это имеет значение?

— В данный момент никакого, — сказала Таппенс, — но он и Кларенс действуют заодно и, насколько я понимаю, готовы поступить в наше распоряжение. Они могут что-то разузнать или что-то нам сообщить.

— Если им десять или двенадцать лет, как они могут что-то нам сообщить? Смогут ли они запомнить, что именно нам нужно узнать? — сказал Томми. — Что он тебе рассказывал?

— Он был немногословен, говорил короткими фразами, — сказала Таппенс, — которые состояли в основном из «вы знаете» и «вы понимаете».

— И все это были вещи, которых ты не знала и не понимала.

— Он просто пытался объяснить то, что слышал.

— А от кого слышал?

— Ну, я бы, конечно, не сказала, что это сведения из первых рук, и даже не из вторых. Вполне возможно, что из третьих, четвертых, пятых и даже из шестых. Кроме того, эти сведения состояли из того, что слышал Кларенс и его дружок Элджернон. Элджернон сказал, что Джимми слышал…

— Стоп! — сказал Томми. — Довольно. Так что же они слышали?

— А вот это уже труднее, — сказала Таппенс. — Однако, мне кажется, можно попробовать доискаться. Они слышали, что упоминались различные места, слышали разные истории, и им ужасно хочется принять участие в том, что мы, как они уверены, здесь собираемся делать и ради чего сюда приехали.

— А именно?

— Заниматься разведкой и обнаружить нечто очень важное. Что-то, что, как всем известно, здесь спрятано.

— Ах вот оно что, — сказал Томми. — Спрятано. Но каким образом, где и когда?

— Самые разные ответы на все три вопроса, — сказала Таппенс, — но ты должен признать, Томми, что все это страшно интересно.

Томми задумчиво кивнул, соглашаясь, что, возможно, это действительно так.

— Это связано со старым Айзеком, — пояснила Таппенс. — Мне кажется, Айзек знал кучу вещей, много чего мог бы порассказать.

— И ты думаешь, что Кларенс и… как звали того, другого?

— Сейчас вспомню, — сказала Таппенс. — Я совершенно запуталась во всех этих людях, которые слышали и от которых слышали разные вещи. Заметные — именно вроде Элджернона и обычные — всякие там Джимми, Джонни и Майки. Чак, — вдруг сказала она.

— Что — чак? — спросил Томми.

— Да нет, это имя. Чак — так звали мальчика.

— Странное какое-то имя.

— Его настоящее имя Генри, но ребята называют его Чак.

— Совсем как «Чак и ласка».

— Не «Чак и ласка», а «Поп и ласка». Имеется в виду народный танец «Вот идет ласка».

— Знаю я, как правильно, но ведь «Чак и ласка» тоже симпатично звучит, верно?

— Ах, Томми, ведь я только хочу сказать, что мы не можем бросить это дело, в особенности теперь. Ты со мной согласен?