Романы, повести, рассказы

— Что-нибудь важное? — спросил Томми.

— Ничего особенного, — ответила Таппенс. — Впрочем, возможно, что-то и есть. Во всяком случае, им это было известно. Большинство из них слышали эту историю от своих старших родственников или еще от кого-нибудь. Рассказывались всякие случаи о том, как куда-то прятали или где-то находили какие-то вещи. В частности, о чьем-то завещании, спрятанном в китайской вазе. Что-то говорилось об Оксфорде и Кембридже, хотя не понимаю, как можно что-то спрятать в Оксфорде или Кембридже. Весьма маловероятно.

— А может, у кого-то был племянник-студент, — предположил Томми, — который и увез нечто важное в Оксфорд или Кембридж.

— Возможно, конечно, однако маловероятно.

— А о самой Мери Джордан что-нибудь говорилось?

— Только на уровне слухов — о том, что она была немецкой шпионкой. Никто не знал ничего определенного, только слышали — от тетушки, бабушки, мамашиной кузины, от приятеля дядюшки Джона, который служил во флоте и наверняка все знал об этом деле.

— А о том, как она умерла, говорили?

— Причиной ее смерти считали наперстянку, которую по ошибке приняли за шпинат. Все отравились, но остались в живых, а она умерла.

— Интересно. Та же самая история, только другой антураж.

— Слишком много высказывалось разных соображений, — продолжала Таппенс. — Одна из женщин, — кажется, ее зовут Бесси — сказала: «Я об этом слышала только от моей бабушки, она иногда об этом рассказывала, но все это случилось задолго до нее, и я уверена, что она что-нибудь да напутала». Понимаешь, Томми, когда все говорят одновременно, то невозможно ничего понять, все путается. Много говорилось о шпионах, об отравлениях во время пикника и так далее. Я не могла выяснить точную дату происшедшего — кто же может точно назвать дату, если он услышал эту историю от своей бабушки. Если она говорит: «В то время мне было шестнадцать лет, и я была просто потрясена», ты не имеешь ни малейшего понятия о том, сколько ей лет сейчас. Возможно, она скажет, что ей девяносто — старушки после восьмидесяти любят прибавлять себе лишние годы, — а вот когда ей семьдесят, она непременно скажет, что ей пятьдесят два.

— Мери Джордан, — задумчиво проговорил Томми, цитируя Александра Паркинсона, — умерла не своей смертью. Он что-то подозревал. Хотелось бы знать, не сообщал ли он о своих подозрениях полиции.

— Ты имеешь в виду Александра?

— Да. Вполне возможно, что он слишком много болтал и потому умер сам. От него ведь очень многое зависело, верно?

— Мы знаем точную дату его смерти, потому что она указана на могильной плите. Что же касается Мери Джордан, то мы до сих пор не знаем, когда она умерла и почему.

— Но в конце концов узнаем, — сказал Томми. — Если составить списки разных имен, с указанием дат и прочих сведений, то просто удивишься. Удивишься, сколько можно узнать, сопоставляя различные данные и случайные реплики.

— У тебя так много полезных знакомых, — с завистью заметила Таппенс.

— У тебя тоже.

— Да нет, не так уж много.

— Как же не много? Они у тебя действуют, — сказал Томми. — Ты отправляешься в гости к старушке, взяв с собой книгу дней рождения. Потом я узнаю, что ты виделась с кучей стариков и старушек в доме для престарелых — или как он там называется — и узнала все, что случалось во времена их бабушек — родных и двоюродных, какого-нибудь крестного, дядюшки Джона, а может быть, и старого адмирала, который рассказывал истории о шпионаже. Дай только зацепиться за какую-нибудь дату, что-то узнать и уточнить, и — как знать? — что-нибудь может получиться.

— Хотелось бы выяснить, кто были эти студенты, которые что-то там спрятали в Оксфорде или Кембридже.

— На шпионаж это не похоже, — заметил Томми.

— Нет, не похоже, — согласилась Таппенс.

— А что, если обратиться к докторам и старым священникам, попробовать их расспросить? — предложил Томми. — Впрочем, не думаю, что это способно нас куда-нибудь привести. Слишком все это далеко, а нам почти ничего не известно. Мы не знаем… Кстати, Таппенс, больше с тобой ничего подозрительного не случалось? Были еще попытки?

— Ты хочешь спросить, не покушался ли кто-нибудь на мою жизнь за последние два дня? Нет, никто не покушался. На пикники меня не приглашали, тормоза у машины в полном порядке, в кладовке, правда, имеется средство для борьбы с сорняками, но банка даже еще не откупорена.

— Айзек держит ее под рукой, с тем чтобы угостить тебя, когда тебе захочется съесть бутерброд.

— Бедненький Айзек, — сказала Таппенс. — Не нужно так плохо говорить о нем. Он становится моим лучшим другом. Кстати, интересно… это мне напоминает…

— О чем напоминает?

— Не могу вспомнить. Когда ты говорил про Айзека, мне вспомнилось…

— О господи, — вздохнул Томми.

— Про одну старушку говорили, — сказала Таппенс, — что она каждый вечер перед сном все свои драгоценности складывала в перчатку. Кольца, серьги и все прочее. А про другую говорили, что она пользовалась миссионерской копилкой. Знаешь, есть такие фарфоровые штуки со специальной этикеткой «Для падших и заблудших». Однако деньги, разумеется, предназначались отнюдь не для падших и заблудших. Она опускала туда пятифунтовые бумажки, копила их на черный день, а когда копилка наполнялась, покупала себе другую, а старую разбивала.

— А пять фунтов наверняка тратила, — заметил Томми.

— Вполне возможно, что так оно и было. Моя кузина Эмлин, бывало, говорила: «Никто не станет красть у падших и заблудших, а также у миссионеров. Если кто разобьет такую копилку, кто-нибудь непременно это заметит».

— Не попадались ли тебе старые проповеди среди книг, когда ты их разбирала?

— Нет. А что?

— Я просто подумал, что это самое подходящее место, для того чтобы что-нибудь спрятать. Какие-нибудь особенно скучные неудобочитаемые опусы, у которых вырвана вся середина.

— Ничего подобного там не было. Я бы непременно заметила.

— И что, стала бы читать?

— Ну конечно нет.

— В том-то и дело, — сказал Томми. — Читать не стала бы, просто выбросила бы, и все тут.

— «Венец успеха». Вот эту я запомнила. Там было два экземпляра. Ну что же, будем надеяться, что наши усилия увенчаются успехом.

— Что-то не верится. «Кто убил Мери Джордан?» Вот какую книгу нам с тобой придется когда-нибудь написать.

— Если мы это узнаем, — мрачно изрекла Таппенс.

— Что ты делаешь сегодня вечером, Таппенс? Будешь помогать мне составлять эти списки имен, дат и прочих вещей?

— Пожалуй, нет, — отозвалась Таппенс. — Мы же все это уже делали. Ужасно скучно и утомительно записывать все на бумаге. К тому же я иногда ошибаюсь, верно?

— Ну, в этом тебе не откажешь. Ты действительно наделала ошибок.

— Мне хотелось бы, чтобы и ты иногда делал ошибки. Твоя аккуратность иногда действует мне на нервы.

— Так что же ты собираешься делать?

— Пожалуй, немножко подремала бы. Впрочем, нет, я не собираюсь расслабляться, — заявила Таппенс. — Пойду-ка я лучше вспорю брюхо Матильде.

— Прошу прощения?

— Я сказала, что пойду и вспорю брюхо Матильде.

— Что с тобой происходит, Таппенс? В тебе появилась какая-то жестокость.

— Я говорю о Матильде. Она находится в КК.