Романы, повести, рассказы

Обстановка, которая ее окружала, показалась ей знакомой, и это ощущение принесло ей некоторое удовлетворение. «Я в больнице, лежу в палате», — подумала она. Довольная своими успехами, она не стала больше напрягать мозги и делать какие-либо выводы. Она в больнице, и у нее болит голова. Почему она в больнице и почему у нее болит голова — это ей было неясно. «Что-нибудь с машиной», — предположила она.

Возле ее кровати двигались сиделки и сестры. Это казалось вполне естественным. Таппенс снова закрыла глаза и сделала осторожную попытку сосредоточиться. На ее мысленном экране возникло смутное изображение пожилого человека в одежде священника. «Отец? Это отец?» — подумала Таппенс. Однако она не была уверена. Наверное, так оно и есть.

«Но что я тут делаю? Почему нахожусь в больнице? Если я работаю в больнице, то должна быть в форменном платье. В форме ДВО»[159].

Возле ее кровати материализовалась сиделка.

— Ну как, вам теперь получше, дорогуша? — спросила она с наигранной бодростью. — Вот и славненько.

Таппенс не была уверена в том, что все так уж славненько. Сиделка сказала что-то о чашечке чаю.

«Похоже на то, что я больна», — неодобрительно сказала себе Таппенс. Она лежала неподвижно, восстанавливая в памяти отрывочные слова и мысли.

«Солдаты, — сказала себе Таппенс. — ДВО. Да, конечно. Я служу в ДВО».

Сиделка принесла чай в чашке, похожей на поильник, и поддерживала ее голову, пока она пила. Голову снова пронзила острая боль.

— Я работаю в ДВО, — вслух сказала Таппенс.

Сиделка посмотрела на нее непонимающе.

— Голова болит, — сообщила Таппенс, констатируя этот факт.

— Скоро пройдет, — отозвалась сиделка.

Она приняла поильник и, проходя мимо сестры, доложила ей:

— Номер четырнадцатый проснулась. Правда, она еще плохо соображает.

— Она что-нибудь сказала?

— Сказала, что она ОВП[160], — сообщила сиделка.

Сестра хмыкнула, показывая тем самым, что она думает обо всяких ничего не значащих пациентах, которые утверждают, что они ОВП.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказала она. — Поторопитесь, нельзя же весь день возиться с поильником.

Таппенс лежала на подушках в полусонном состоянии. Она все еще не могла контролировать свои мысли, и они проносились в ее голове беспорядочной чередой.

Здесь должен быть кто-то, кого она хорошо знает. В этой больнице было что-то странное. Она такой больницы не помнила… Никогда в такой не работала. «Там были солдаты, — сказала она себе. — Это была хирургическая палата, на мне были ряды А и Б». Она открыла глаза, снова огляделась и решила, что этой больницы она никогда раньше не видела, что там нет ничего указывающего на хирургических больных, будь они военные или гражданские.

Интересно, где она находится? — спрашивала она себя. В каком городе? Она попыталась вспомнить какое-нибудь название. Но единственное, что приходило на ум, — Лондон или Саутгемптон.

Теперь около кровати появилась палатная сестра.

— Надеюсь, вам теперь лучше? — спросила она.

— Я чувствую себя хорошо, — ответила Таппенс. — Что со мной такое?

— У вас ушиб головы. Она у вас, должно быть, сильно болит, верно?

— Болит, — подтвердила Таппенс. — А где я нахожусь?

— В Королевской больнице в Маркет-Бейзинге.

Таппенс обдумывала эту информацию. Она ничего ей не говорила.

— Старик священник, — сказала она.

— Простите?..

— Да так, ничего.

— Мы пока не могли вас зарегистрировать, нам неизвестна ваша фамилия, — сказала сестра. Она приготовила ручку, устремив на Таппенс вопросительный взгляд.

— Моя фамилия?

— Да. Для истории болезни, — пояснила она.

Таппенс молчала, соображая, что все это означает. Ее фамилия. Как ее фамилия? «До чего глупо, — сказала она себе. — Я, кажется, ее забыла. Но все-таки должна ведь у меня быть фамилия». Вдруг она почувствовала облегчение. Перед ней мелькнуло лицо священника, и она решительно проговорила:

— Ну конечно, Пруденс.

— П…, эр, у, де, е, эн, эс?

— Совершенно верно.

— Но это только имя. А как фамилия?

— Каули. Ка, а, у, эль, и.

— Рада, что вы вспомнили, — сказала сестра и отошла с таким видом, словно все остальное ее не интересовало.

Таппенс была довольна собой. Пруденс Каули из ДВО, отец ее священник… у него приход… идет война… «Странно, — подумала она, — похоже, я ошибаюсь. Все это было давным-давно». Она пробормотала про себя: «Это не ваш ребеночек?» Ничего невозможно понять. Она ли это сейчас сказала или это ей сказал кто-то другой?

Сестра снова стояла у ее кровати.

— Ваш адрес, — сказала она. — Мисс Каули или миссис Каули? Вы спрашивали о ребенке?

— «Это не ваш ребеночек?» Кто это спрашивал или это я сама говорила?

— Я бы на вашем месте постаралась уснуть, — посоветовала сестра.

Она вышла, чтобы сообщить полученную информацию по назначению.

— Кажется, она приходит в себя, доктор, — доложила сестра. — Назвала себя Пруденс Каули. Однако адреса не помнит. Говорит что-то о ребенке.

— Ладно, — сказал доктор в своей обычной небрежной манере. — Дадим ей еще сутки. Она справляется с сотрясением вполне удовлетворительно.

Томми пытался вставить ключ в замок. Прежде чем ему это удалось, дверь отворилась — на пороге стоял Альберт.

— Ну и как, — спросил Томми, — она вернулась?

Альберт покачал головой.

— И никаких известий — ни звонка, ни письма, ни телеграммы?

— Ничего, сэр. Решительно ничего. И от других тоже ничего. Они затаились. Но она находится у них. Они ее держат, сэр. Я в этом уверен. Они ее держат.

— Что, черт возьми, вы хотите сказать этим своим «они ее держат»? Начитались всякого. Кто ее держит?

— Вы знаете, о чем я. Гангстеры.

— Какие еще гангстеры?

— Те, которые чуть что — выхватывают ножи. Или же международные.

— Перестаньте молоть чепуху, — сказал Томми. — Вы знаете, что я думаю?

Альберт вопросительно посмотрел на него.

— Я полагаю, с ее стороны очень дурно, что она не дает о себе знать. Она совершенно с нами не считается.

— Ну что же, я понимаю, что вы хотите сказать. Отчего же, можно считать и так, если вам от этого легче. Я вижу, вы принесли картину назад, — добавил он, принимая из рук Томми громоздкую поклажу.

— Да, принес эту проклятую картину назад, — сказал Томми. — Ни черта толку от нее не было.

— Вы ничего о ней не узнали?

— Ну, не совсем так. О ней-то я кое-что узнал, да только неизвестно, насколько нам поможет то, что я выяснил. Доктор Меррей, конечно, не звонил и мисс Паккард из «Солнечных гор» тоже? С этой стороны ничего не было?

— Никто не звонил, кроме зеленщика. Он сообщил, что получены отличные баклажаны. Ему известно, что хозяйка обожает баклажаны, и он всегда сообщает об их получении, — сказал Альберт и добавил: — Вам на обед я приготовил курицу.

— Просто удивительно! Ничего, кроме курицы, вы не в состоянии придумать, — сказал Томми капризным тоном.

— Это не то что обыкновенная курица. Такую называют poussin[161], — сказал Альберт. — Она совсем нежирная, — добавил он.