Страница 5 из 10
На крыльце они все принялись непонимающе озираться: каждый думал, куда идти, никто не запомнил дороги, чтобы легко вернуться.
– Ты в какой стороне живешь? – спросил Гена.
Радан пожал плечами, посмотрев сначала на выступавшие прямо из золы кусты шиповника, чьи перекрученные сохлые листья обвивал траурный черный кант, затем на свои грязные ноги, выпачканные золой. Жар пекла размыл грязь выгнанным потом, рана выглядела ужасно: раздувшиеся и сочащиеся сукровицей царапины, присохшая к ним ткань, которую так больно отрывать.
– Загноится, – констатировал Гена, наклонившийся рассмотреть чужое увечье.
– Уже, – прошипел Радан, попытавшись отнять от кожи намертво прилипшую ткань.
– Быстрее сдохнешь, – беспощадно выдал Эрик и достал из кармана мятую пачку. – Что даже к лучшему, учитывая обстоятельства, – он прикурил от последней спички и протянул сигарету Радану.
Гена заблаговременно отказался, хоть было ясно, что ему никто ничего предлагать не собирается.
– Ого, – удивился Радан.
– Угу, – согласился Эрик, вид у него был разом и сосредоточенный, и рассеянный, и обреченный. – Раньше я думал, что мне не нравится жить дома, но теперь… – он осмотрел окрестности кислым взглядом. – Теперь я бы десять раз подумал, прежде чем соглашаться. Но кому тут сдалось мое мнение?
Гена вздохнул. Радан отпустил штанину и пошел вперед, выдыхая полосу дыма и сплевывая на землю не слюну, но сухость.
– Ты куда?
– Домой.
Интервью
Путь домой оказался не близким. Радан осматривал здания, кое-что он запомнил, когда шел с Наставником. У Острога он благоразумно опустил голову, желая забраться под капюшон, которого у него не было, и максимально незаметно (я не вижу = меня не видят) проскочил мимо темниц, не поднимая глаз от золы, а после не знал, куда повернуть: в камеру он был доставлен глубокой ночью и ничего не рассмотрел. В конце концов, он спросил какую-то женщину, встретившуюся на пути, – ее длинная юбка и босые ноги были выпачканы золой.
– Вы не знаете, где живет?.. Ра… не помню… у вас такие имена странные. У него еще шрам, вот здесь, – Радан провел указательным пальцем по левой стороне шеи.
– Радмин.
– Да, точно.
– За рекой. Тебе нужно идти прямо. Все прямо. Никуда не сворачивай. До дома Ксифа. Ты его сразу узнаешь по красным ставням. Дальше как раз сверни налево, пройди два дома, Тимрока и Станкара, у обоих синие ступени. Потом увидишь Радминовы сады.
На слове «сады» ведьма – очередное озарение кольнуло голову — двинулась прочь.
Радан долго мялся возле той самой калитки, загоняя голые ноги в пыльные горки золы, взбивая дымчатые холмы. Сухие листы мертвого винограда обвивали глину, точно щетина – щеки. Радан сорвал один, растер в пальцах, отбросил и, наконец, решился: вошел во двор, но не в дом. Он подступил к колодцу, заглянул внутрь – воды как будто не было – бросил ведро в глиняное горло (веревка понеслась следом, так что он еле успел подхватить ее, прежде чем легкое стало тяжелым), зачерпнул воды и с трудом вытащил на поверхность. Вода была холодная, как дома. И это было настоящее счастье. Первое в этом месте.
Радан отодрал от колена штанину. Вместе с кожей. Слезы наползли на глаза, но он не дал им пролиться и стал плескать воду себе на ногу, стирая грязь с распухших царапин, и так, без штанов, с совершенно черными мокрыми ступнями, вошел в дом, не подозревая, что его встретят недоуменные взгляды: наставника, какой-то сухой женщины неопределенного возраста и одного из здешних больных в парше черной чешуи на руках и плечах, но с чистым лицом и шеей.
Вот Черт.
Радан тут же прижал к себе грязные портки и хмуро выпалил:
– Здрасьте.
Наставник проигнорировал приветствие, змей выгнул брови, которых у него не было, а женщина улыбнулась очень даже сердечно.
– Ну здравствуй, родной. Мы тебя заждались. Садись с нами. Ты наверняка голодный.
Чтобы сесть с ними, Радану пришлось бы надеть штаны, но ему никак не хотелось снова пачкать царапины. Только вот этот запах… складывающийся из разных нот в единый призывный вой. Радан стоял столбом, не двигаясь и не отвечая, загипнотизированный прекрасным видением белоснежного хлеба, – желудок взвыл, как будильник, и жалобно сжался.
– Что с твоими ногами? – встревожилась женщина, протянув к нему жилистые руки в тугих полосах вздутых вен, приобняла за плечи и усадила на стул, изрезанный змейками. Радан вжался в спинку, отчаянно прикрываясь штанами: трусы у него были рваные, еще дома у них поползла резинка…
Ну и позор.
Змей, все это время сидевший в печи и перебиравший в руках, как хлебные мякиши, огненные угольки, вопросительно посмотрел на хозяина, – тот спокойно вернулся к отложенному делу: намазыванию хлеба маслом. Радан сглотнул столько слюны, что ее хватило бы на двадцать плевков. Когда стыковка куска и масла завершилась и двинулась на него, он выбросил руку, чтобы схватить дар, но вовремя вспомнил о гордости.
– Спасибо, конечно, но я еще руки не мыл.
Зверь хмыкнул и поднялся с места, бросив хозяину:
– После договорим, – колдун кивнул и вышел следом.
Оставшись один, Радан мысленно проглотил все, что осталось от них на столе.
В комнату вернулась женщина, держа в руках маленькую резную шкатулку. Она поставила ее на стол рядом с ним и обработала все, даже самые маленькие, царапины, аккуратно прижав к каждой клочок смоченного лекарством бинта, так что было почти не больно; обернула тонким белым кусочком льна колено, огладила ткань рукой, что-то нашептывая; затем поднялась и снова вышла из комнаты, а вернулась со свертком.
– Вот, возьми, я сшила тебе многое, но еще не все.
Радан отдал штаны, что у него были (ведьма бросила их в огонь), и, пока он влезал в новые, застегнув до конца не все пуговицы, на ходу схватился за хлеб немытыми руками.
Еда сделала свое дело – уложила Радана на лопатки, как набитый песком мешок. Он тяжело поднялся из-за стола и дальше – наверх, в спальню, где лег на кровать, вытянувшись спиной на одеяле, подлез под него и сразу уснул, провалившись в темноту, как в расщелину. Никаких снов. Долгая черная пустота. Которая почему-то очень быстро закончилась.
– Рае, поднимайся. Тебе пора. Нельзя опаздывать, здесь с этим строго, – Танра теребила его за плечо, вчера такая добрая, а сегодня злая.
Радану вовсе не улыбалось просыпаться Рае, и он продолжил закрываться от света, забившись в угол постели к самой стене, но спасительный стеганый заслон пропал. Мама часто будила его вот так – сдернув одеяло.
Мама…
Мысль о ней облила сердце горечью. Радан резко вывернулся посмотреть на нее, но взгляд натолкнулся на Ситру. Змей уставился в ответ не строго, как мама, а насмешливо и откинул на пол тряпичный комок. В прорези тонких губ показались белоснежные зубы с точеными остриями клыков. Зверь был в одних штанах, руки и грудь его покрывали разводы черной чешуи, дивно мерцавшей в рассветной дымке – местами сквозь них проступала кожа человека, точно островки белого пластика в нефтяном море.
– Вставай уже, мелюзга, – надоело слушать, как тебя добудиться не могут.
Ситра вышел из комнаты, оставив дверь широко открытой, и пригрозил с лестницы:
– Могу подпалить тебе что-нибудь для ускорения, тогда быстро подскочишь.
Свечи вспыхнули, и Радан спрыгнул с кровати в спасительный круг центра комнаты, где гореть было нечему, потоптался на месте в ожидании бо́льшего для себя ущерба, но змей, уже здоровавшийся внизу с Танрой, и думать о нем забыл.
– Да встал он, успокойся уже…
Сколько вообще времени? Радан подошел к окну. Воздух был прохладным, а глиняный пол под ногами ледяным. Рассвет выкрасил все внутри и снаружи в нежно-розовые тона. Огонь в реке сделался сочным и алым, как флаг, – красноватая летучая дымка окутала и забор, и колодец, и белесые пятна золы до самого горизонта. Радан отпрянул от проема, когда мимо пролетел ворон – обдав кожу порывом воздуха, вспененного нервной работой крыльев – и повернулся внутрь комнаты: светлая льняная простыня чуть заметно, словно в смущении, пунцовела, выпачканная золой и рассветом. Радан поднял с пола покрывало и прикрыл грязь.