Страница 7 из 9
Среди царившей кругом мертвой тишины летней ночи доносились изредка возгласы игравших. Собственно, слышался голос одного доктора Атридова:
-- Друг мой, это свинство: вы обявили два без козыря, я выхожу с пик...
Временами поднимался общий гвалт, и слышно было, как двигали стульями, поднимаясь для необходимаго подкрепления ослабевших сил. Василий Васильевич иногда раскатисто хохотал, старичок-становой бунчал, как пойманная за ногу муха, поп Илья безмолвствовал, выдерживая свой трезвенный искус. Это мрачное убивание своего времени ничего общаго не имело с тем, что теперь мучительно дремало над всею деревней. Приехали обязанные службой люди, исполнили свой долг и завтра уедут, а Шатуново останется со своею скрытою болезнью. Внешнее проявление зла будет уничтожено, правосудие будет удовлетворено, но все это только скользнет по поверхности, оставив после себя смутный и расплывающийся след.
-----
Утром на другой день я проснулся довольно поздно. Вернее указать, это было уже не утро, а, по-деревенски, послеобеденное время: двенадцать часов. Вахрушки в сарае не было. В поповском доме стояла тишина. Единственная поповская курица ходила по двору с гордостью "последняго римлянина". Сам поп Илья еще спал, но это не мешало, в гостной на столе, отлично вычищенному самовару кипеть с самоотверженным усердием.
-- Третий раз доливаю самовар-то,-- сообщила мне старушка, заправлявшая хозяйством.-- Тот шалыган-то... ну, доктор этот... уж забегал раза два и в окошко палкой стучался.
-- Поздно вчера разошлись гости-то?
-- А солнышко, видно, взошло.
Пока я умывался, поп Илья успел проснуться и встретил меня у самовара. Он был сегодня особенно мрачен. Пока я пил свой стакан чаю, поп Илья ходил по комнате с сосредоточенностью человека, осужденнаго на безсрочную каторгу. Разговориться с ним в такую минуту было трудно: да, нет -- и весь разговор. Раза два он подходил к окну и заглядывал на улицу, которая в такое время всегда пуста. Теперь не было даже ребятишек и собак.
-- Кто у вас вчера выиграл?-- спрашиваю я для оживления наших разговоров.
-- А так... никто.
-- Для чего же играли?
-- А так, нужно убить время.
Молчание. Самовар перестает кипеть и только вздыхает, как человек, пробежавший целую станцию. На улице стоит тяжелый зной, от котораго попрятались все курицы. Тени никакой. Озеро режет глаза тяжелым блеском полированной стали.
-- Жарко!-- говорит поп Илья, вытирая вспотевшее лицо платком
-- Страда хорошая.
-- Да...
Мой собеседник, оставив стакан, начинает опять мерно шагат из угла в угол с упорством сумасшедшаго. В окне доказывается голова Вахрушки.
-- Чай с сахаром!-- приветствует он не без галантности.
-- Заходи, гостем будешь,-- откликается поп Илья, не переставая шагать.
-- Недосуг, телячья голова: сейчас Отраву на окружной суд отправлять будем.
-- А тебе-то какая забота?
-- Мне?.. А вот пойду и погляжу, как Отраву барыней повезут... Как же, заместо того, чтобы кольем ее разорвать, в город везут -- добрых людей безпокоить. Образованные люди все мудрят, телячья голова! Хи-хи... "Анна Парѳеновна, признаёте себя виновною?" -- "Никак нет, ваше выскородие". Ну, Отрава и выправится. А около волости со всей деревни народ сбежался. Тоже от ума: поглядеть, как Отрава поедет с Анисьей... Все пешком ходили, а тут сразу две барыни.
Мне хотелось посмотреть последний акт деревенской драмы. Когда мы с Вахрушкой подходили к волости, там гудела толпа народа. Собрались старый и малый. У крыльца стояла простая телега, заложенная парой. Сотский, с бляхой на груди, вымащивал на облучке какое-то хитрое сиденье. Бабы столпились через дорогу у новой пятистенной избы Ивана Антоныча. Слышались отрывочныя восклицания, вздохи и сдержанный шопот. В окне волости несколько раз показывалась голова Ивана Антоныча, вопросительно поглядывавшая через дорогу. Ждали, когда становой кончит завтрак.
-- Василь-то Васильевич с дохтуром уехали давно,-- сообщала мне Вахрушка.-- Напились чаю и угнали, а становой Отраву сам повезет... В честь попала, телячья голова!
Я остался в толпе, чтобы прислушаться к говору собравшихся здесь людей. Мужики сосредоточенно молчали или вполголоса разговаривали о своих хозяйственных делах. Заметно было то общее смущение, которое вызывала Отрава в мужицких головах. Бабы жалели Анисью.
-- Тихонькая бабенка какая была,-- слышался в толпе голос.-- Воды не замутит, а тут вон что стряслось.
-- Помутилась бабочка, вот и стряслось,-- отвечал другой голос,
-- Тише вы, бабы... Эк вас взято!
Бабы на минуту смолкали, а потом начинался новый шопот. Голова Антоныча появлялась в окне все чаще. Сотский несколько раз влезал на устроенное сиденье, одавлял его и глупо ухмылялся, довольный общим вниманием.
-- Тебе бы, Потан, шпагу надо дать,-- острил Вахрушка, принимавший в этих опытах деятельное участие.-- Форменнее, телячья голова! С барынями поедешь.
Наконец в окне писарской избы показалась седая голова станового и сделала соответствующий знак голове Антоныча. Толпа глухо колыхнулась. Сотский нырнул в сени. Показался Пимен Савельич без шапки и с ребенком на руках. Другой ребенок боязливо цеплялся за полу его чекменя. Под конвоем Антоныча вывели Отраву и Анисью. Оне шли торопливой походкой и неловко уселись в телеге. Какая-то бабенка тыкала два узелка под кучерской передок, где торчали ноги сотскаго. Бабы захныкали. Голова станового наблюдала происходившую сцену и сделала второй знак.
-- Трогай!-- крикнул Антоныч кучеру, подбиравшему вожжи.
-- Сичас.
Анисья сидела с убитым видом, опустив глаза. Пимен Савельич подтащил к ней ребятишек. По лицу у Анисьи пробежала судорожная тень, искривившая помертвевшия губы. Она с какою-то жадностью припала к детским головкам и вся замерла.
-- Трогай!
Толпа разступилась, давая дорогу. Отрава поклонилась миру на все четыре стороны, перекрестилась и ничем не выдала своего душевнаго настроения. Бабы начали причитать. Какой-то звонкий женский голос резко выделился из остальных и тем речитативом, как голосят по покойникам, принялся наговаривать последния бабьи слова. Голова станового подала нетерпеливый знак, и телега с отравительницами тронулась.
По толпе пробежало то судорожное движение, как по тихой застоявшейся воде от перваго порыва бури. Оставшиеся ребятишки-сироты ревели, Пимен Савельич стоял на волостном крылечке, попрежнему без шапки, и крестился.
-- Ну, слава Богу!--повторял писарь Антоныч, принимая свой обыкновенный степенный вид.-- Гора с плеч...
Звякнул колокольчик, и из ворот писарского дома выкатил дорожный экипаж станового.
-- Вашему высокоблагородию...-- раскланивался Вахрушка, подскакивая к экипажу.--Скатертью дорога...
Колокольчик дрогнул и залился своею безконечною дорожною болтовней.
VI.
Позднею осенью мне пришлось заехать в Шатуново. По первому снегу здесь всегда была такая отличная охота на косачей "с подезда". Остановился я у писаря Антоныча, котораго дома не было,-- он уехал в деревушку Низы со сборщиками податей. Чтобы разыскать Вахрушку, необходимаго человека для охоты, я отправился к попу Илье.
Деревенская улица осенью -- это сплошная грязь, которая так и застывает. Народ был дома, и везде шла крестьянская домашняя работа "на зиму": поправляли избы, подвозили дрова, клали печи. Полевыя страдныя работы кончились, и до зимы можно было управиться с разною домашностью. Одна беднота по первым заморозкам торопилась на молотяги, чтобы взять новину. Справные мужики ждали, когда "станет" озеро Кекур, чтобы обмолотиться прямо на льду. Попа Илью застал я дома. Едва я успел отворить ворота, как наткнулся на самого хозяина, который, в обществе Вахрушки, с поленом в руках, гонялся за своею последнею курицей.
-- У, каторжная!..-- ревел Вахрушка, стараясь обежать удиравшую от него курицу.-- Отец Илья, валяй ее по ногам... Ах, телячья голова, опять ушла!..