Страница 39 из 45
VIII
Огнев провел свою даму прямо в переднюю, помог надеть шубу, опять подал руку и вывел на подъезд. Усадив её на извозчика, он поместился рядом и проговорил всего одно слово: -- Нехорошо... Ночь была морозная, светлая. Снег скрипел под полозьями. Продрогшая извозчичья кляча летела стрелой. Катя сидела и не чувствовала бившего в лицо морозного воздуха, катившихся по лицу слез -- ничего. -- Да, нехорошо...-- повторил Огнев.-- Завтра же увезу вас, барышня, в деревню, домой. Так нельзя... Катя разрыдалась и в порыве отчаяния рассказала ему всю историю своей неудачной любви. Она испытывала непреодолимую потребность высказаться, исповедаться. -- Так, так... -- повторял Огнев в такт рассказа. -- Ведь он хороший, Павел Васильевич... Я ему сказала всё, что думала и чувствовала. Да, всё... Я считала себя уже застрахованной от всякой вспышки... Ах, пустите меня! Я вернусь туда... я не могу... -- Ну, уж этого не будет, государыня моя! Извините... Хорошие люди еще лучше, если смотреть на них издали. Есть такая психическая перспектива. Катя опять плакала и опять умоляла его отпустить её туда, в клуб, чтобы еще раз взглянуть на него. -- Я только издали посмотрю, Павел Васильич, и конец, всему конец... -- Не могу, государыня моя. Да вот мы и дома... Я что-то немножко замерз и с удовольствием напьюсь чайку. Петра Афонасьевича разбудим... Катя как-то инстинктивно повиновалась во всем своему провожатому. На неё действовал уверенный тон его голоса и еще сохранившееся гимназическое уважение к бывшему учителю. Разбуженный Петр Афонасьевич очень встревожился, когда, увидал Огнева, а потом успокоился. -- А я по пути из концерта проводил барышню,-- объяснял Огнев.-- Сережа там ухаживает за дамами, ну, я и проводил.. Самовар будет?.. -- Сейчас, сейчас...-- бормотал Петр Афонасьевич, торопливо и бесцельно шмыгая из комнаты в комнату.-- Разве водочки с холоду, Павел Васильич? -- Можно и водочки, стомаха ради и частых недуг... Катя прошла к себе в комнату, умылась, выпила воды и немного прилегла отдохнуть. Через дверь она слышала разговор в гостиной. Говорил больше Огнев, а Петр Афонасьевич только отвечал. -- Давненько я вас не видал, Петр Афонасьевич... -- Да где видеть-то, Павел Васильич. Всю жизнь просидел в своей почтовой конторе... Можно сказать, и свету божьего не видал. -- Да, да... А Курья? -- Прежде оно, точно, в Курье рыбачил, а вот нынче, пожалуй, не под силу будет. Состарился, Павел Васильич... Тоже вот дедушка Яков Семеныч изменился, а без старика всё как-то не клеится. То, да не то... -- Конечно, привычка... Вторая натура. Везде скучно, Петр Афонасьевич. Вот мы были с Катериной Петровной в концерте: играют, поют. Всё бы, кажется, хорошо, а как будто чего-то и недостает. Да... -- Кому что требуется. Вот и у рыбы свой ход, у каждой: сегодня стерлядь пошла, завтра язь, потом судак, там щука... -- Вот именно. У всякой рыбы свой ход... Скоро появился самовар на столе, домашняя закуска и графинчик водки. Петр Афонасьевич давно уже не являлся в роли хозяина и развеселился. Его интересовала самая обстановка. -- Надоело мне, Павел Васильич,-- говорил старик.-- Лямка своя почтовая надоела... И ни к чему, вот главная причина. Дети совсем большие, а младшему, Петушку, много ли нужно... -- Конечно... Вам и отдохнуть пора, Петр Афонасьевич. -- Нет, не то, Павел Васильич. А так, вообще... Старик чего-то не договаривал. Огнев выпил рюмку и долго ходил по комнате. Катя слышала его тяжелые шаги. -- Эх, Петр Афонасьевич... Не то!.. -- Что не то-то, Павел Васильич?.. -- Да так... У каждой рыбы свой ход. Много ли нужно человеку, чтобы быть счастливым?.. Сыт, одет, и довольно. А нам всё мало... В чужом рте кусок велик. Так и во всем... -- А я, признаться, ничего не понимаю в этих делах, Павел Васильич. Прожил век, и слава богу. Кажется, никого не обидел, никому не досадил... А посмотришь на нынешних... Ну, да это не нашего ума дела. Мы по-своему, они по-своему... Главное в человеке -- совесть. Нет совести -- ничего нет... Главное это дело, чтобы совесть сохранить. Катя долго слушала эти стариковские умные разговоры и потом вышла в гостиную. Петр Афонасьевич обрадовался, что она ничего, здорова. -- А мы тут стариковским делом тары да бары,-- точно оправдывался он.-- А время идёт... Близко полночи сейчас, Павел Васильич? -- Да, без десяти минут. Концерт сейчас должен кончиться... Как вы себя чувствуете, Катерина Петровна? -- Ничего... лучше. Это участие и радовало и смущало Катю. Всё-таки чужой человек... Нет, теперь не чужой, потому что он знает всё. Огнев посидел еще с полчаса, а потом распростился и уехал. -- Папа, я завтра еду к себе домой,-- заявила Катя, отправляясь спать. -- Что же, твое дело. Спасибо, что приехала... Катя почти не спала всю ночь. Ей и плакать хотелось, и что-то такое было жаль, и что-то такое хорошее грезилось. Ведь есть же и жизнь, и люди, и живое дело... Она еще раз по ниточке разобрала всю свою жизнь и пришла к тому заключению, что Огнев прав -- ничего не остается, как ехать в Березовку. Вот её дело, её призвание, её маленькая миссия. Достаточно, если каждый будет делать свое маленькое дело. Лучшим доказательством для неё служила пустая жизнь провинциального городка. Здесь даже удовольствия не имели никакой цены... Она видела скучающие лица, несчастных людей (каждый по-своему), видела целый ряд нелепостей, из которых складывается то, что называется жизнью. И для этого стоит жить?.. Нет, и тысячу раз нет... Она чувствовала теперь себя чужой в отцовском доме уже совсем по другим причинам, чем это было раньше. Пред её глазами стояла другая жизнь, захватывавшая её глубиной своих интересов и тем, что это -- настоящая жизнь, настоящие интересы. С этой мыслью Катя и уснула. Она даже улыбалась во сне... Да, она еще нужна там, в деревне, где у неё и своя семья, и труд по душе, и то, что может назваться счастьем. Счастье -- сколько умных голов, сколько гениальных умов бьется над разрешением этого вопроса, а он так прост, если смотреть на него просто. Утром она проснулась рано, потихоньку оделась и незаметно вышла. Она знала, что Гриша отправляется на службу в свой военный госпиталь к девяти часам, и дождалась его на улице. Он был и удивлен и смущен, когда встретил её. -- Я на вас не сержусь, Григорий Григорьич,-- заговорила она просто, точно ничего особенного вчера не случилось.-- Сегодня я уезжаю к себе в деревню, и мне хотелось серьезно поговорить с вами. -- Я слушаю... -- Вчера вы не рисовались своим отчаянием? -- Нет, к сожалению... -- Хорошо... Дело в том, что всё это пустяки. Понимаете? У нас есть обязанности... да. Ведь через год ваша обязательная служба кончается? Да? Вот и отлично... Поступайте врачом в деревню... -- Т.-е. что это значит? -- А то, что вы будете жить в деревне, приносить пользу тысячам людей, и будете счастливы уже одним сознанием, что не даром живете на белом свете. Диплом еще ничего не дает... Нужно уметь приложить свои знания. Попробуйте, и тогда, по крайней мере, избавитесь от своей хандры, потому что увидите настоящее горе, настоящую нужду, настоящую жизнь. Ведь все наши культурные горести круглый нуль, если сравнить их с тем, чем живет деревенская Россия. Мне даже некогда слушать ваши возражения -- я сейчас еду. Если хотите поделиться мыслями -- пишите, а пока до свидания. Он стоял и с удивлением смотрел на неё. Это была совсем другая женщина, а не прежняя гимназистка Катя. За ней стояло какое-то громадное дело, которое придавало ей и решимость и силы. -- От души завидую вашим знаниям,-- говорила Катя на прощанье.-- Да, они нужны там, где не имеют возможности платить жалованья и определенной платы за визиты. В материальном отношении вы, может быть, и потеряете, но зато в тысячу раз выиграете в нравственном... Прощайте. -- И только? -- едва мог проговорить Гриша. -- Да... Она крепко пожала его руку и быстро исчезла. Он долго стоял на одном месте, провожая её глазами, и припоминал свое далекое детство. Да, если б отец был жив, он сказал бы то же самое... Воспоминания детства для Гриши неразрывно были связаны с маленькой Катей и отцом. Он не понимал только одного, что могло случиться с Катей за такой сравнительно короткий срок,-- еще вчера она была другой. Он понял бы всё, если бы мог видеть, как через час из Шервожа выезжала земская кибитка, увозившая Катю и Огнева в деревенскую глушь. Катя была весела, как никогда. Ей делалось даже совестно за свое настроение, тем более, что отец на прощанье как-то особенно грустно сказал: -- Может быть, Катя, и я к тебе скоро приеду... Кланяйся дедушке и скажи, что тяжело мне оставаться одному. Ну, да ничего, как-нибудь проживем... Кате как-то особенно сделалось жаль отца, и вместе с тем она не могла остаться в Шервоже. У неё были свои обязанности. -- Вот и отлично, государыня моя,-- проговорил Огнев, когда кибитка миновала заставу.-- Обидно, но география имеет громадное значение в нашей судьбе... -- Вы так думаете? -- Приходится так думать... Ведь я говорю с вами как закоренелый городской человек, который только на старости лет открыл, что главное-то заключается в деревенской России. Мне даже совестно в этом сознаться, но это так... Что поделаешь, русский человек задним умом крепок. Помните, как вы учили еще из всеобщей истории о знаменитых римлянах, уходивших в деревню? Цинциннат, например... Одним словом, вы понимаете, что я хочу сказать. -- Да... Кибитка летела по занесенному снегом тракту, ныряя из ухаба в ухаб и наваливаясь то на один бок, то на другой. Падал мягкий снежок, слепивший глаза. Сквозь его мутную сетку неожиданно вырастали силуэты обозных подвод, занесенных снегом ямщиков, остовы голых придорожных берез, утонувшие в снегу деревушки... Да, это была та настоящая Русь, о которой так мало знают в городах, и Катя с удовольствием думала, что она именно здесь не чужой, а свой, нужный человек, что будут рады её приезду, что её работа оставит свой след -- маленький, незаметный след, но всё-таки след. Было для чего жить и трудиться. А как хорошо думается в такую дальнюю дорогу. Мысли в голове кружатся, как снежинки, одна за другой, целая живая сетка, и сквозь неё смутно обрисовывается та далекая цель, к которой нужно итти. Чем дальше подвигалась кибитка, тем легче делалось на душе у Кати. -- Послушайте, Павел Васильич, а я ведь даже не простилась хорошенько с Любочкой,-- заявила Катя, когда они подъезжали уже к Березовке. -- Разве?-- удивился Огнев.-- Да, это нехорошо... А впрочем, вашей Любочке не до нас. Катя с удивлением посмотрела на своего спутника,-- что это значит: не до нас?