Страница 25 из 52
Глава 7
Жизнь по бизнес-плану
10 января 1996 года на редакционный факс пришла коротенькая заметка из Риги:
Вчера во время тренировки была тяжело травмирована латышская фигуристка Елена Бережная. При выполнении параллельного вращения партнер – Олег Шляхов – пробил ей височную часть головы лезвием своего конька. Фигуристку срочно доставили в больницу. Врачи оценивают ее состояние как крайне тяжелое…
К тому времени Бережная и Шляхов успели прекрасно себя зарекомендовать. Впервые появившись на взрослом льду в 1995-м, показали одну из сложнейших с технической точки зрения программ, на чемпионате Европы в Дортмунде и мировом первенстве в Бирмингеме обошли даже двукратных чемпионов мира среди юниоров, россиян Марию Петрову и Антона Сихарулидзе. Примерно тогда же стало известно, что на латышскую пару «положила глаз» Тамара Москвина. В то время в ее группе готовились к Олимпийским играм Оксана Казакова и Артур Дмитриев, и тренеру позарез нужна была пара, способная обеспечить уже имеющимся ученикам достойный спарринг.
Когда случилась трагедия, Москвина немедленно вылетела в Ригу. А чуть позже, на чемпионате Европы в Софии, сдержанно поведала мне, что операция Бережной прошла успешно, но состояние по-прежнему остается тяжелым: из-за того что конек повредил оболочку мозга, у Лены нарушена речь. Тогда же Москвина сказала: «Думаю, Лена сможет кататься. Несколько лет назад подобная травма случилась у немецкой фигуристки Мэнди Ветцель. Она ведь вернулась в спорт!»
Бережная росла и воспитывалась в Невинномысске. Ее мама одна растила сначала троих собственных детей, потом, после трагедии в семье родного брата, взяла к себе еще трех племянников – оформила опекунство. Из всей шестерки Лена была, пожалуй, наиболее самостоятельной.
Ничего удивительного, впрочем, в этом не было. Ради того, чтобы кататься и выступать, она уехала из дома в 13 лет. Приезжала в гости к родным лишь в отпуск, когда заканчивались сезоны. Когда произошло несчастье, первыми об этом узнали, естественно, тренеры и фигуристы. В Невинномысск позвонили позже, когда Бережная была уже в больнице.
– Мне сразу не сказали, что случилось на самом деле, – вспоминала мама фигуристки. – Сообщили только, что Лена упала на тренировке, что у нее сотрясение мозга и кому-то из родных было бы лучше приехать в Ригу – там Лена была на сборе перед чемпионатом Европы. Пока я летела в самолете, вообще не думала о том, будет Лена продолжать кататься или нет. Когда же попала в реанимационное отделение и увидела, в каком состоянии мой ребенок, то и вовсе обо всем забыла. Молила Бога, чтобы дочка выжила, не осталась калекой. Но когда она пришла в себя, то первое, о чем я ей сказала, что она обязательно снова вернется в спорт. А что еще я могла сделать? Человек ведь, когда находится на грани жизни и смерти, цепляется за самое дорогое, что у него есть. У Лены было только фигурное катание. Естественно, врачи и слышать не хотели об этом. Но как только Лена стала чувствовать себя получше, мы с Тамарой Николаевной просто украли ее из больницы и увезли в Питер…
Мысль о возвращении Бережной на лед для многих, кто знал о случившемся, тогда казалась абсурдной. Дело было не только в тяжести травмы. Своего партнера Лена боялась панически на протяжении всех лет выступлений, начиная с того момента, как, уехав из Невинномысска, встала с ним в пару. Каждая тренировка была для нее стрессом. И если до 9 января все конфликты и обиды могли считаться «рабочими моментами», то после трагического происшествия никто из знавших Лену и Олега не мог даже теоретически допустить, что фигуристы будут снова тренироваться вместе.
В апреле 1996 года я узнала, что Бережная снова катается. С Антоном Сихарулидзе. У Москвиной.
Об этом периоде сам Антон вспоминал так:
– Пока мы с Машей Петровой выступали на юниорском уровне и тренировались у Людмилы и Николая Великовых, все складывалось прекрасно. Но одновременно с переходом во взрослое фигурное катание начались проблемы. Я не мог объяснить, что именно вызывает у меня раздражение. Но конфликты возникали каждый божий день. Если бы это касалось только наших с Машей отношений на льду, я, наверное, не переживал бы так сильно: в парном катании конфликтна сама по себе каждая тренировка, и это нормальные рабочие моменты. Однако я ухитрялся портить отношения со всеми сразу.
Наверное, причина была просто в переходном возрасте. В пятнадцать-шестнадцать лет хочется быть самостоятельным, но в то же время подсознательно ждешь помощи со стороны взрослых. Не скажу, что тренеры относились ко мне плохо. Наоборот, они относились как к взрослому, думая, что я сам способен все регулировать. А я не умел. Не знал, куда деваться от этой безысходности, и все чаще стал задумываться о том, что мы с Машей должны что-то поменять. Может быть, уйти к другому тренеру.
Если честно, то еще тогда я предложил перейти от Великовых к Москвиной. Но Маша наотрез отказалась уходить. Я понимал ее. Понимал, что для нее тренеры в чем-то ближе, чем родные мама и папа. Поэтому просто продолжал ходить на тренировки. А потом в Питере появилась Ленка.
Волею судьбы оказалось так, что я и все мои ближайшие друзья, их жены, подруги начали за ней присматривать. Жалели ее. Она была абсолютно одна. Отношения с Олегом у всех без исключения уже тогда были плохими. К Ленке он относился чудовищно. Будь это все не в России, а в любой другой стране, Шляхов, думаю, рано или поздно сел бы в тюрьму. Все знали, что он бьет Ленку, не дает ей ни копейки из заработанных денег. Она вечно ходила в синяках, боялась всего. Мало-помалу мы начали дружить, встречаться вне тренировок, появляться вместе в компаниях моих друзей.
Обстановку в нашей группе это накалило еще больше – за моей спиной начались разговоры, что я хочу уйти от Маши и кататься с Леной. Об этом, поверьте, тогда не было никаких мыслей. С одной стороны, у нас с Машей были неплохие результаты, с другой – я прекрасно понимал, что добровольно Шляхов с Леной не расстанется…
На чемпионате Европы 1996 года Петрова и Сихарулидзе стали пятыми. Результат говорил о том, что вчерашних юниоров не просто заметили, но признали, впустили в элиту. Но то было последним совместным выступлением фигуристов. Сразу по возвращении в Санкт-Петербург Антон позвонил тренерам и партнерше и сказал, что больше не придет на каток.
– Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я узнал о случившемся в Риге, что я должен немедленно лететь туда и быть рядом с Леной. Это значило – бросить кататься вообще. Не помню, как я пережил чемпионат Европы, но каждый день на катке казался мне каторгой. Окончательное решение я принял за один день. Приехал домой, посоветовался с родителями. И уехал в Ригу. Там уже была Тамара Николаевна. То, что я увидел, показалось мне настолько жутким, что такого не придумать даже в кино. Весила Ленка, наверное, килограммов двадцать восемь. Худющая, одни кости, голова абсолютно лысая, огромный шрам… Она валялась на раскладушке в палате с восемью тетками, причем раскладушка стояла у самой двери, на сквозняке. И все это после сложнейшей трепанации черепа. Если бы мне кто тогда сказал, что всего через год мы будем кататься, я бы никогда не поверил. Да и не думал об этом. Проблема у нас всех была одна – увезти Лену в Питер и сделать все, чтобы она хоть немного пришла в себя…
Через год после травмы Москвина обыденно рассказывала журналистам, что нисколько не сомневалась в полном выздоровлении фигуристки. Лечением занимались лучшие специалисты-медики, они же наблюдали Лену на всех этапах тренировок, давали рекомендации. На чемпионате Европы в Париже – всего через год после травмы – Бережная выглядела замечательно. Она почти ничего не говорила на пресс-конференциях, но это с лихвой окупалось разговорчивостью партнера и тренера. Естественно, никому не приходило в голову спрашивать о событиях годичной давности. Хеппи-энд был налицо. Но до него было и другое.