Страница 40 из 81
Однажды, еще в Лейпциге, у Радищева произошел с Федором Ушаковым разговор, запомнившийся на всю жизнь,
Разговор касался будущего — жизни и службы.
Александр Николаевич увлеченно ораторствовал о необходимости приобретения основательных знаний для успеха служебной деятельности в России, «в учреждениях, имеющих важнейшее влияние на ход дел во всем обширнейшем государстве», как пышно он тогда именовал Сенат, суды, наместнические и губернские правления и прочие канцелярии.
Федор улыбнулся. Он был уже очень болен, и на его изможденном, искаженном страданием лице эта улыбка была страшна и зловеща.
— Положим, ты приобретешь превосходнейшие знания, — проговорил он тихо и спокойно, — положим, будешь достоин управлять не только важным отделением, но будешь достоин занять первейшее и важнейшее место в государстве. Неужели ты думаешь, что ради твоих достоинств государыня поставит тебя на первую по себе ступень? Мы уезжали за границу со славою достойнейших, и многие завидовали нам, но к тому времени, когда возвратимся, наши имена будут забыты. О нас не вспомнит никто. По возвращении в отечество ты поместишься в число таких людей, которые не только не равны будут тебе в познаниях, но и душевными качествами иногда могут почесться ниже скотов. Всем ведомы качества российских подьячих! Вокруг себя увидишь согбенные разумы и души и самую мерзость. За твои достоинства и познания будешь возненавиден ими.
Тогда Радищев злость слов Ушакова отнес за счет его болезненного состояния, и лишь только теперь в полной мере ощутил справедливость его филиппики.
Да, служба в Сенате не по ним, — все трое должны были это признать. Однако оставить службу ни Кутузов, ни Радищев, ни Рубановский не могли — ни их возраст, ни их достатки не позволяли сделать этого. У друзей начались разговоры о переходе из гражданской службы в военную.
— Там хоть надо служить, а не подличать, — горячо заявил Алексей Кутузов.
Александр Николаевич поддержал его:
— В военной службе наши познания не будут излишни — офицеру тоже нужны разум и просвещение.
Военное искусство, военные интересы целиком овладели друзьями. В их беседах звучали имена полководцев от Александра Великого до Румянцева; они обсуждали действия батальона, разделенного на восемь плутонгов, роль авангарда и арьергарда, преимущества двойных постов перед одинарными и тому подобное.
Алексей Кутузов начал хлопотать о переводе в действующую против турок армию графа Румянцева, в которой служил в то время его дальний родственник инженерный генерал–майор Илларион Матвеевич Голенищев–Кутузов. У Андрея Рубановского нашелся покровитель в Московском карабинерном полку.
Радищеву обещали замолвить за него словечко перед командиром Финляндской дивизии графом Брюсом — последним потомком знаменитого чернокнижника и соратника Великого Петра.
Первому повезло Кутузову: он получил желанное назначение в армию Румянцева с чином капитана. Русская армия готовилась к переходу на правый берег Дуная — предстояло наступление, бои, штурмы — и победы!
Друзья поздравили Кутузова.
Радищев вошел в канцелярию и увидел, что все чиновники столпились возле стола, за которым раньше работал Кутузов. Среди них стоял Мосеич и махал руками.
— Горячий камень ему вслед! — кричал он скрипучим и дрожащим от злобного возмущения голосом. — Сему невеже и гордецу палка в руки подойдет больше, чем перо. Я всегда говорил, что из него толка не будет.
«Вот она, белая ворона», — усмехнувшись в душе, подумал Радищев и, нарочито шумно шагая, подошел к старому подканцеляристу.
— Достоинства и познания господина Кутузова, другом которого я почитаю за честь называться…
Мосеич съежился, опустил глаза, наклонил голову, из–за уха посыпались на пол перья. Старик словно упал в ноги Радищеву и зашарил руками по грязному полу.
Радищев запнулся и отступил в сторону.
Мосеич поднялся и, водружая перья на их прежнее место, за ухо, забормотал:
— Извините–с, милстидарь, извините–с. Уж очень вы обидчивые–с. Однако мне велено просмотреть составленные вами бумаги на предмет соответствия установленным формам.
— Пожалуйста. Мои бумаги, как я вижу, у вас в руках.
— У меня–с, у меня–с. Взял уже–с. — И, прижимая к груди пачку, он пошел, лавируя между столов и сундуков, к своему месту, ворча по дороге: — Какие обидчивые… Не любят, когда про них правду говорят… — И, уже усевшись за стол и погрузившись в чтение, Мосеич все приговаривал: — Сами экстракта правильно составить не умеют, а туда же… И еще обижаются…
Шелестела бумага, скрипели перья, шуршал песок, сыплющийся на исписанные листы из песочниц, чтобы скорее сохли чернила, слышалось шлепание губ и тихое бормотание — иные для лучшего уразумения читали бумаги вслух. Эти звуки, обычные в канцелярии в присутственные часы, сливались в общий гул и заволакивали комнату, как туман.
Вдруг этот туман прорезал громкий торжествующий крик Мосеича, такой неожиданный в нем, что все на мгновение затихли.
— Господин Радищев! А господин Радищев! — кричал старый подьячий. — Господин Радищев, вот тут надо писать: «а посему вышеозначенному господину Белов Иван Семенов сыну», вы же пишете: «а посему вышеозначенному господину Белову Ивану Семенову сыну». Целых три лишних у к а!
Все обернулись к Радищеву. Послышались смешки.
— Я написал так, как следует по правилам российской грамматики, — ответил Радищев.
Но старик торжествовал:
— Мы в заморских землях грамматикам, конечно, не обучались, но — слава богу! — свое природное российское речение знаем. Всегда писалось без у к о в: «Белов Иван Семенов сыну»! А вы — не почтите–с за обиду — в немецких–то землях от русского–с языка отстали–с.
— Но в грамматике определенно сказано, что ежели склоняется имя собственное, составленное из прозвища имени и отчества, то всякая часть имени склоняется особливо.
— Однако–с в службе надо писать не так, как повелевает грамматика, а как повелевают начальники. Извольте впредь учесть это! Да–с.
Зато дома Александра Николаевича ожидала радость.
— Ну, Александр, наряжайся! — весело приветствовал его Кутузов. — Сегодня ты должен понравиться своему будущему командиру.
— Что такое?
— Угадай, кто взялся хлопотать за тебя перед графом Брюсом?
— Кто же?
— Его супруга — графиня Прасковья Александровна!
— Но я же с нею даже не знаком…
— Ей о тебе говорили твои благожелатели, и она сказала, что будет рада рекомендовать мужу такое совершенство, и приглашала тебя бывать у них в доме. Сегодня у них как раз званый вечер, и ты приглашен.
11
Дом графа Брюса был одним из самых хлебосольных домов в Петербурге.. Сам граф Яков Александрович — статный, красивый сорокалетний генерал, любимец фортуны — делал блестящую карьеру. Графиня же Прасковья Александровна была давней и одной из самых близких подруг царицы.
Графиня с легким любопытством посмотрела на представленного ей Радищева и приветливо улыбнулась.
Потом она подозвала мужа и, когда тот подошел, сказала, показывая лорнетом на Радищева:
— Граф, вот молодой человек, о котором я вам давеча говорила. Его зовут Александр Николаевич Радищев.
Радищев поклонился. Брюс кивнул и протянул ему руку.
— Прасковья Александровна сказала, что вы желаете вступить в военную службу.
— Да, ваше сиятельство.
— Хорошо. Но что заставляет вас переменить статский мундир на военный? Жажда военной славы?
— Я желаю служить отечеству и по размышлении пришел к заключению, что в военной службе смогу быть ему более полезен.
— Ах, по размышлении… — Брюс, казалось, был в некотором недоумении. — По размышлении, значит…
Графиня Прасковья Александровна поспешила на помощь:
— Александр Николаевич перевел с немецкого какой–то труд, относящийся до военных наук…
— А каким наукам вы, собственно, Александр Николаевич, обучались? — спросил Брюс.