Страница 62 из 159
– Но поскольку скульптура барона состоит у нас из двух половин, впечатление от барона все-таки раздваивается, – горестно вздохнул герцог.
– В том-то и дело! – сокрушенно произнес один из советников.
– Неудобно. Человек многое сделал и для Ганновера, и для всей Германии, – продолжал размышлять герцог. – Чего нам, собственно, бояться?
– Не надо бояться! – сказал один из самых смелых советников.
– Но ведь в этом, так сказать, весь смысл изваяния, – попробовал возразить бургомистр. – В этом вся соль! Это смешно…
– Кто же с этим спорит? Но именно поэтому не хотелось бы рассматривать заднюю часть барона отдельно от передней, – сказал герцог и сделал жест, характерный для человека ищущего и глубоко творческого. – Что если… а?
– Соединить их воедино! – предложил самый молодой советник.
– Кто такой? – тихо спросил герцог, бросив быстрый взгляд на советников.
– Прикажете отметить?
– Нет, пока просто понаблюдайте!
Секретарь сделал пометку в блокноте, в то время как задняя часть скульптуры была благополучно сомкнута с передней. Среди советников возникло тревожное ожидание.
– А?! – сказал герцог. – Так даже смешнее.
Бургомистр, потрясенный случившимся, приблизился к скульптуре и почувствовал себя неуверенно.
– Откуда же тогда будем лить воду? – тихо спросил он. – Из какого места?
Среди присутствующих воцарилось молчание. Многие искренне озадачились.
Герцог внимательно оглядел скульптуру и пришел к заключению:
– Из Мюнхгаузена воду лить не будем. Незачем. Он нам дорог просто как Мюнхгаузен, как Карл Фридрих Иероним, а пьет его лошадь или не пьет – это нас не волнует!
Герцога поддержал гул одобрительных голосов и аплодисменты.
– Но в одном я решительно не согласен с проектом, – резко произнес герцог, приблизившись к бургомистру. – Почему у барона зауженный рукав и плечо реглан? Нет-нет, двойная петля на кушаке. – Он показал, какая именно и где. – Здесь тройная оборка, и все! Никаких возражений! Все!
Присутствующие дружно устремились к дверям.
Грянули дружные аплодисменты посетителей трактира. На маленькой эстраде, где выступали музыканты, скрипач сделал шаг вперед:
– А сейчас, по просьбе уважаемой публики… Гвоздь сезона! Песня «С вишневой косточкой во лбу»!
Трактир содрогнулся от восторженного рева. Перед оркестром появилась певица – любимица Ганновера. И зажигательная песня полетела по улицам города.
Заплаканная физиономия Феофила не вынесла летящего над городом припева: «С вишневой косточкой во лбу я брожу по улицам Ганновера и жду, когда у меня на голове вырастет вишневое дерево».
Такие или приблизительно такие слова ворвались в раскрытое настежь окно и повергли Феофила в горечь воспоминаний. Он громко всхлипнул.
– Так нельзя, Фео! Будь мужчиной! – прикрикнула баронесса, входя в гостиную.
На ней был траурный наряд. Рядом – Рамкопф в черном сюртуке. Позади – хмурый Томас.
В центре просторной гостиной красовался пышно сервированный стол.
– Да-да, конечно, извините меня. – Феофил мужественно боролся со слезами. – Нервы! Когда я слышу о нем, то вспоминаю… Господи, господи! Как мы были несправедливы к нему, как жестоки…
– Дорогой мой, – торжественно изрек Генрих, – кто же знал, что так все обернется? Мы были искренни в своих заблуждениях. Время открыло нам глаза!
Баронесса многозначительно вздохнула:
– Такова судьба всех великих людей: современники их не понимают.
– Современники – возможно! – воскликнул Феофил. – Но мы-то родственники! Страшно вспомнить: я мечтал о дуэли с отцом. Я хотел убить его! И убил…
– Прекрати, Фео! – снова прикрикнула баронесса. – Мне надоели твои истерики!
Феофил посмотрел на мать затуманенным взором и гневно процитировал:
– «Еще и башмаков не износила, в которых гроб отца сопровождала в слезах, как Ниобея!»
– Ой, ой, ой, – затыкая уши, застонала баронесса, – что за пошлость, Фео!
– Это не пошлость, мама, – это монолог Гамлета! Я тоже переписываюсь с Шекспиром!
– Ну и как? – заинтересовался Генрих.
– Уже отправил ему письмо.
– А он?
– Пока не отвечает.
– Ты совершенно теряешь голову, Фео! – Баронесса с трудом сдерживала негодование. – Допустим, мы тоже виноваты, допустим! Но нельзя же теперь всю жизнь казнить себя!
– Прошу прощения, – произнес Томас, приблизившись к баронессе. – Господин барон просил предупредить его…
Феофил пришел в состояние крайнего возбуждения:
– Они летят?!
– Летят, господин барон! – подтвердил Томас. – Сейчас будут как раз над нашим домом.
– Опять? – усмехнулся Генрих. – Феофил, вам не надоело?
– Пусть попробует еще раз! – по-матерински нежно произнесла баронесса.
– Да, мама! – Феофил рванулся в сторону и снял со стены ружье. – Еще разок! Сегодня я чувствую вдохновение… Командуй, Томас!
Феофил сунул ружье в камин, на его лбу выступил пот. Томас с подзорной трубой занял место у окна:
– Минуточку, господин барон… приготовились…
На лицах присутствующих отразилось возрастающее напряжение.
Никем не замеченный в дверях появился пастор Франц Мусс.
– Пли! – закричал Томас.
Грянул выстрел. Наступила тишина. Феофил засунул голову в очаг и стал смотреть в дымоход.
Через секунду он с остервенением повторил выстрел и полез вверх по дымоходу.
Баронесса поморщилась.
– Томас, когда молодой барон вернется, помойте его пемзой. Боже, как я измучилась с ним, – дрожащим голосом произнесла она и вынула носовой платок. – Сегодня утром я случайно увидела, как он стоял на стуле и тянул себя за волосы… Это так глупо!
– И очень больно, – добавил Генрих, поправляя волосы.
– Вы тоже пробовали?
– Господин пастор Франц Мусс! – неожиданно объявил Томас.
Стоящий в дверях пастор поклонился.
– О, – всплеснула руками баронесса, – какой приятный сюрприз! Я уже отчаялась увидеть вас! Прошу!
Баронесса сделала гостеприимный жест. Все прошли к столу. Сели. Наступило неловкое молчание.
– Как добрались? – улыбнулась хозяйка.
– Скверно, – ответил пастор. – Дождь, туман… вся ганноверская дорога размыта.
– Да-а, – задумчиво протянул Генрих, – после смерти барона льют такие дожди…
– Не вижу никакой связи между этими двумя явлениями, – недовольно произнес пастор.
– Я тоже, – поспешно согласилась баронесса. – Не говори ерунды, Генрих.
– А что тут такого? – удивился Рамкопф. – Все говорят, что с его уходом климат изменился.
Пастор отложил обеденный прибор:
– Глупое суеверие.
– Абсолютно с вами согласна, пастор. – Баронесса бросила недовольный взгляд на Генриха. – Вообще мне не хотелось бы, чтобы наша беседа начиналась так напряженно… Но раз уж вы приехали к нам, несмотря на вашу занятость, давайте поговорим откровенно. Не буду вам рассказывать, какие сложные отношения были у нас с мужем. Однако время идет, обиды и чудачества забываются. Остается светлая память и всеобщая любовь сограждан, которую вы не сможете отрицать.
– Я и не отрицаю, – ответил пастор. – Я не одобряю ее.
– Почему? – спросил Генрих.
– Популярность барона растет, – улыбнулась баронесса, – а оппозиция церкви идет только ей же во вред. Разумно ли это? Не правильней ли проявить милосердие и снять негласное проклятие?
– Это невозможно! – Пастор вышел из-за стола. – Церковь не может признать истинными так называемые подвиги барона. Они результат фантазии и непомерного самомнения. Простой смертный не может совершить ничего похожего. Стало быть, барон либо хвастун и враль, либо… святой?
– А почему бы и нет? – Баронесса решительно приблизилась к пастору, и в глазах ее заиграли дерзкие огоньки.
Пастор открыл рот и, не найдя подходящих слов, сперва молча поклонился, потом быстро двинулся к выходу.
Баронесса догнала его и некоторое время шла рядом.
– Избави бог, я не утверждаю, что барон был святым. Было бы нескромно говорить так про собственного мужа. Но согласитесь, что некоторая сверхъестественная сила ему сопутствовала. Иначе как объяснить такое везение во всем?