Страница 85 из 119
– Да, – выдавил Стефан.
– Что «да»? – поинтересовался Сыч.
– Знаю.
– Так расскажи господину коннетаблю, и только правду говори. Запомни, только правда спасет тебя от виселицы.
И тут Стефан зарыдал.
– Это не я! – завыл калека.
– Что не ты?
– Не я мальчишку отравил! Господом клянусь!
Волков сначала даже не понял, какого мальчишку и кто отравил, и хотел было переспросить, но Сыч его опередил:
– А если не ты, то кто тогда?
– Соллон! Это он мне велел! Я не знал, что еда отравлена!
И тут Сыч вдруг заорал:
– Врешь, сволочь, все ты знал!
– Не знал! Не знал! Господом клянусь, ни сном, ни духом. Он велел мне еду в замок отнести и мальцу этому отдать, Михелю! И сказать, чтобы он на подносе доставил ее в покои господина. – Тут Стефан покосился на Волкова. – А я и не знал, что в еде отрава.
– А как же тебя пустили в замок? – спросил Волков.
Он сидел чуть ошарашенный, ведь до сих пор, до сего момента, солдат думал, что отраву ему принесла служанка госпожи Ядвиги.
– Так я тамошнему сапожнику шкуры ношу, меня охрана вся знает!
Волков с укором глянул на сержанта, а тот молча развел руки, мол: кто ж мог знать.
– Яд откуда взял? – снова заорал Сыч и, схватив Стефана за волосы, стал трясти. – Яд откуда взял?!
– Ы-ы-ы! – завыл Стефан, которому было страшно.
И в это мгновение Волков понял две вещи: во-первых, Стефан знал про яд, а во-вторых, коннетаблю очень повезло, что он не повесил Сыча.
– Отвечай, – орал Сыч, тряся Стефана, – иначе железом пройдусь! – И поднес к самому носу калеки раскаленную кочергу.
– Да у матери он свой яд взял, – сказал сержант.
– У матери? – переспросил Волков.
– Он же сын нашей ведьмы. Помните, мы были у нее до того, как вас подранили?
– Значит, у мамашки яд взял? – спросил Сыч.
– Ы-ы-ы, – выл Стефан.
– Что за яд был, я спрашиваю!
– Ы-ы.
– Упорствуешь, паскуда?! – Сыч два раза ударил калеку. – Сейчас железом жечь буду! Говори, что за яд!
– Буз… Буз… – всхлипывал Стефан.
– Бузина, – догадался Сыч.
– Да-а-а! – заорал калека. – Вываренная, ядреная. Он просил, денег сулил, говорил, что ему нужно.
– Кто, Соллон? – спросил солдат.
– Да, – рыдал Стефан. – Я не знал, что для вас.
– Значит, деньги сулил? Сколько? – вел допрос Сыч.
– Д-двадцать крейцеров.
– Ого, большие деньги. А дальше?
– Я принес ему.
– Дальше говори.
– А он говорит, сходи к трактирщику, купи доброй еды и доброго вина. Я сходил.
– Дальше рассказывай, – не отставал от него Сыч.
– А он говорит «неси в замок, отдай Михелю, пусть отнесет в покои коннетабля». А я ж не знал, что еда отравлена.
Сыч бросил кочергу в жаровню, подошел к Волкову и тихо сказал:
– Врет он. Знал, что еда отравлена, только не сознается никогда. А вот мальчишка не знал, поэтому вина и выпил или чего поел.
Волков еще раз подумал, что Фриц Ламме свое дело знает. Если бы не он, то солдат задавал бы вопросы про письма, а про отравление так, наверное, никогда бы и не узнал.
– Ладненько, ладненько, – продолжал Сыч, – а когда ты, мил человек, видел Соллона последний раз?
– Вчера. Да нет, позавчера уже, – говорил Стефан, заметно успокаиваясь. – Еду ему носил.
– И куда же носил?
– В дом сбежавшего старосты, он там живет.
Сыч с улыбкой глянул на Волкова. Он был доволен собой. Волков, кривясь от боли, встал с колоды, на которой сидел, вытянув больную ногу.
– Ёган, ты коня не распрягал? Поедем брать Соллона.
– Нет, готова телега, – ответил слуга.
– Я его привезу, – пообещал сержант.
Волков глянул на него с ухмылкой и сказал:
– Ты уже привез старосту.
– Я привезу Соллона, – настоял сержант, – не сомневайтесь, господин, Соллон мне не родственник. А вы сидите, чего вам ногу ломать.
– Ну смотри, – солдат потряс пальцем пред лицом сержанта, – потом не говори мне ничего, если не получится, не поверю. Если Соллона не найдешь, рядом с калекой висеть будешь.
– Пусть ваш холоп со мной поедет, чтобы видел все. Если Соллона, не дай бог, на месте не будет.
– Ёган, езжай с ним.
– Да, господин.
Они ушли. Волков сел, снова вытянул ногу, так она меньше болела. А Фриц Ламме продолжил то, что у него так хорошо получалось:
– Ну а теперь, друг мой Стефан, поговорим мы о самом интересном. Расскажи-ка нам, от кого ты принес сегодня письмо трактирщику.
Калека, начавший было думать, что самое страшное уже позади, вдруг понял, что это не так. Он сразу перестал поскуливать и подвывать, а налет придурковатости с его лица исчез без следа. Он исподлобья глядел на Сыча и молчал.
– Чего молчишь? Про Соллона-то сразу все выложил, а тут замолчал.
А Стефан, видимо, думал, что сказать, поглядывая то на Сыча, то на Волкова.
– А вот теперь, экселенц, можете брать кочергу, вот теперь разговор только начинается, – проговорил Сыч, – дальше он нам по добру ничего не скажет. Да, Стефан?
Сапожник угрюмо смотрел на Сыча и молчал.
Жечь людей каленым железом – дело невеселое, мало кому по душе. Человек, которого жгут, визжит, воет, бьется в судорогах, извивается и испражняется, а на железе остаются кусочки его кожи и жира, они горят и воняют. Крики и вонь, вонь и визги – нормальному человеку такое не может нравиться. Волков ловил себя на мысли, что ему хочется встать, вырвать кочергу из рук Сыча и разбить калеке голову, лишь бы только он заткнулся. Но человека пытают не для того, чтобы он молчал. Волков терпел, ждал. Он сидел на неудобной колоде, с болью в ноге. Как ее ни ставь и ни вытягивай, она болела. А Сыч бросал кочергу в жаровню, и, пока стражники мехами доводили железо до нужного цвета, он разговаривал со Стефаном:
– А ты хороший человек, Стефан. Ты сильный, висишь, терпишь, молчишь. А вот тот, кого ты выгораживаешь, он тоже хороший человек, он тоже будет терпеть за тебя? А главное, твои страдания бессмысленны. Понимаешь? Утром мы возьмем трактирщика, и он нам расскажет, от кого было письмо. Он-то точно терпеть не будет. Все выложит. И что, твои муки зря? Зря, зря, ты уже и сам знаешь это. Пустое все.
Сыч берет покрасневшую кочергу, подносит ее к лицу калеки:
– Всего на один вопрос, Стефан, ответишь, и мы уйдем, а ты полежишь, водички попьешь. Отдышишься.
В ответ калека только жалобно всхлипнул и глубоко с надрывом вздохнул.
– Ну-ну, успокойся, хочешь, я отложу кочергу? Отложить?
– Да-а, – выдавил Стефан.
Сыч кинул кочергу в жаровню.
– А ты мне за это скажешь, от кого было письмецо. Да? Скажешь? Что было в бумагах? Ну! Говори, господин коннетабль ждет.
– Не знаю я, что было в бумагах, – выл Стефан, – неграмотный я.
– Верно, верно, а я больше и спрашивать не буду, что в них было, я у трактирщика спрошу. А ты мне скажешь, от кого ты их принес. Да? Скажешь?
Стефан завыл. Выл нудно, долго и противно. Сыч ждал, а потом взял кочергу:
– Упорствуешь, так и не кляни меня потом.
И снова вой огласил подвалы замка. И снова вонь горящей плоти поплыла вместе с едким дымом.
А Волков морщился и пытался усесться поудобней. Да, тяжко ему было, слаб он еще.
Сыч подошел к нему и заговорил тихо:
– А убогий-то хитер и крепок, ох крепок. Такой может три дня молчать. Нам бы палача настоящего. Мыслю я, что того, кто дал ему бумагу, он боится поболе нашего.
– А может, боится он не кого-то, а за кого-то, – произнес Волков.
– Это как, – не понял Сыч, – а, так вы на мамашку его думаете? На ведьму?
– Да.
– Старая она?
– Старая.
– А что же, может, и правда ваша, может, возьмем старуху да потолкуем с ней, вдруг сынок-то и обмякнет, как маманю тут увидит, – размышлял вслух Фриц Ламме. – Только вот старуху жечь железом без толку. Помрет. А вот попугать можно. И ее, и сынка. Ну так что, будем старуху брать?
– Тут полдеревни брать нужно, – зло сказал солдат, – управляющий вор, старосты воры, ведьма, сынок ее, трактирщик, мужики упрямые как бараны, барыни малахольные со служанками полоумными… Дьявольщина, а не деревня. – Он помолчал, тяжко вздохнул, в очередной раз попытался найти для ноги удобное положение и не нашел. – Одного я не пойму, если этот, – он кивнул на Стефана, – нес письмо от кого-то к госпоже, зачем тогда нужен трактирщик.