Страница 113 из 258
прекрасное утро сменяется хмурым полднем. Брут и Кассий, некогда прославленные, оба в высшей степени счастливые, однако вы едва ли отыщете двух других, говорит Патеркул, quos fortuna maturius destituerit, которых бы так быстро покинула удача{1410}. Ганнибал, всю свою жизнь выходивший победителем, встретился с равным ему и был в конце концов покорен. Occurit forti, qui mage fortis erait. [Сильный в конце концов встречает еще более сильного.] Кто-то вступает как триумфатор, подобно Цезарю в Риме или Алкивиаду в Афинах. Coronis aureis donatus, его венчают, чтят, им восхищаются, но со временем его статуи разбивают, а его самого освистывают, убивают. Магнус Гонсальво[1770]{1411}, сей знаменитый испанец, был поначалу почитаем королем и народом, вызывал одобрение, но сразу же после этого заточен в тюрьму и изгнан. Admirandas actiones graves plerunque sequuntur invidiae, et acres calumnioe, несправедливая враждебность и злейшая клевета следуют обычно по пятам за славными деяниями — таково наблюдение Полибия{1412}. Рождаешься богатым, умираешь нищим, сегодня здоров, а завтра одолеваем недугами, ныне наслаждаешься благосостоянием, удачлив, счастлив, но мало-помалу чужеземные враги лишают всего, чем обладал, ограблен мародерами, взят в плен, жалок и бессилен, как жители Раввы, «коих положили под пилы, под железные молотилки, под железные топоры и бросили в обжигательные печи»[1771].
Тот, кто выступал в поход с бесчисленным войском, подобно Ксерксу, был богат, как Крез, довольствуется ныне утлой лодчонкой, закован в железные цепи, как турок Баязет{1413}, или превращен в подножие для взбирающегося на лошадь победившего его тирана, как это случилось с Аврелианом{1414}. Существует столько непредвиденных злосчастных обстоятельств, что, как сказал Сенека о городе, уничтоженном пожаром, Una dies interest inter maximam civitatem et nullam [Только один день пролегает между большим городом и горстью пепла{1415}]; сколько несчастий от внешних происшествий, но сколько же их из-за нас самих, нашего собственного неблагоразумия, неумеренных желаний, был человек, а день спустя и следа не осталось. Но что еще того хуже, как если бы неудовлетворенность и несчастья не выпадали на нашу долю и без того слишком быстро, так вдобавок еще homo homini daemon [человек человеку дьявол]; мы сами терзаем, преследуем и ухищряемся побольнее ужалить, уязвить и досадить друг другу взаимной ненавистью, оскорблениями, клеветой, терзая и пожирая свою добычу, подобно хищным птицам[1773] и подобно мошенникам, сводникам, шлюхам, заняты взаимным надувательством; или, свирепствуя подобно волкам, тиграм и демонам, мы получаем удовольствие, мучая друг друга[1774]; люди недоброжелательны, порочны, злонамеренны, вероломны и ничтожны, не любят друг друга и любят только самих себя, они негостеприимны, немилосердны, не общительны, как им следует быть, но фальшивы, притворны, двуличны, всегда преследуют лишь собственные цели, они бездушны, бессердечны, безжалостны и, добиваясь для себя каких-то преимуществ, они не задумываются о том, какими бедами это грозит другим[1775]. Праксиноя и Горго, изображенные поэтом[1776], когда им удалось протиснуться во дворец, чтобы посмотреть дорогостоющее зрелище, восклицают bene est [А вот и пробрались!], а всех остальных они не прочь бы и вытолкать: когда они сами богаты, пользуются уважением и предпочтением, они не допускают других к тем удовольствиям, которых жаждет юность и которыми сами они уже успели насладиться прежде. Сидя непринужденно за столом в мягком кресле, барин не помнит о том, что усталый слуга стоит тем временем за его спиной, что «голодный малый прислуживает ему сытому, что тот, кто подает ему питье, сам томится жаждой, — говорит Эпиктет[1777], — и молчит, в то время как он разглагольствует в свое удовольствие, что тот задумчив и печален, когда сам он смеется». Pleno se proluit auro{1416} [Пенную чашу сполна осушил он до дна золотую], пирует, бражничает, расточительствует, к его услугам роскошный гардероб, приятная музыка, досуг и все удовольствия, которые только может предоставить сей мир, в то время как на улицах изнывают умирающие от голода несчастные существа, которым нечем прикрыть свое тело; они тяжко трудятся день-деньской, бегут, ездят ради какой-нибудь малости, возможно, сражаются от зари до зари, преодолевают недомогания и болезни, измученные, сытые по горло болью и горем, с великой бедой и печалью в душе. Он испытывает отвращение и презрение к стоящим ниже, ненавидит равных себе и соперничает с ними, завидует стоящим выше, оскорбляет подчиненных ему, как если бы он сам был существом иной породы, полубогом, не подверженным каким-либо падениям или человеческим слабостям. Такие обычно никого не любят и сами в свой черед никем не любимы; они изнуряют тела других непрерывным трудом, однако сами они живут себе вольготно, ни о ком ином не заботясь, sibi nati [существуя лишь для самих себя], и не только далеки от того, чтобы протянуть кому-либо руку помощи, но, напротив того, прибегают к любым способам, чтобы унизить даже более достойных и заслуженных, лучших, нежели они сами, тех, кому они, согласно законам природы, обязаны по мере своих возможностей помогать и облегчать их участь; нет, они скорее позволят им потешать избранную публику, умирать от голода, просить милостыню и наложить на себя руки, прежде чем каким-либо образом (даже если это в их власти) помогут или поддержат; до того они в большинстве своем противоестественны, до того безразличны, жестокосерды, прижимисты, высокомерны, наглы, до того неотступны в своих домогательствах, и столь гнусного нрава[1778]. Но коль скоро мы так жестоки, питаем друг к другу столь дьявольские чувства, то возможно ли, чтобы мы не испытывали на каждом шагу неудовлетворенность и не были удручены заботами, горем и несчастьями?
Если все это не является достаточным доказательством человеческой неудовлетворенности и несчастья, рассмотрите каждое положение в обществе и профессию порознь. Короли, князья, монархи и должностные лица кажутся самыми счастливыми, однако взгляните на их положение, и вы обнаружите, что они более всего обременены заботами, пребывают в постоянном страхе, борьбе, подозрениях, ревности[1779], что, как было сказано им о короне, если бы люди знали хотя бы о связанной с ней неудовлетворенностью, то даже не нагнулись бы, чтобы поднять ее[1780]. Quem mihi regem dabis (говорит Хризостом{1417}) non curis plenum? На кого ты можешь указать из королей, кто бы не ведал забот? «Не смотри на его корону, а лучше прими в соображение превратности его судьбы, обращай внимание не на прислуживающую ему многочисленную челядь, но на выпавшие на его долю бесчисленные испытания»[1781]. Nihil aliud potestas culminis, quam tempestas mentis, как вторит ему Григорий{1418}; с верховной властью неотъемлемо связаны душевные бури; у правителей, как у Суллы, пышные титулы, но и ужасающие муки{1419}, splendorem titulo, cruciatum animo, и это заставило Демосфена поклясться[1782], что si vel ad tribunal, vel ad interitum duceretur, что, если бы ему предоставили выбор — быть судьей или осужденным, он бы предпочел быть осужденным{1420}. Люди богатые находятся в таком же затруднительном положении: они прекрасно сознают свои страдания, stulti nesciunt, ipsi sentiunt, которых лишь глупцы не замечают, как я докажу в другом месте, и их богатство так же хрупко, как детские погремушки: оно появляется и исчезает, ведь благосостояние — вещь ненадежная; а тех, кого глупцы возносят, они столь же неожиданно низводят и оставляют в юдоли скорби. Если же мы взглянем на людей среднего положения, то они, подобно ослам, осуждены носить тяжкую ношу, а будь они вольны в себе и живи, как им вздумается, они бы изнуряли себя, разрушали свои тела и расточали имущество на роскошь и бесчинства, соперничество и зависть. Относительно бедняков и их недовольства жизнью я поговорю в другой раз[1783].
1769
Hor. Art Poet. [Гораций. Искусство поэзии <4, пер. М. Гаспарова>.]
1770
Jovius vita ejus. (Джовьо <Vitae illustrium vororum>, его <Гонсальво> жизнеописание.]
1771
2 Sam. XII, 31. [2-я кн. пророка Самуила <2 Цар.>, XII, 31. <Так поступил царь Давид с аммонитами.>]
1772
Boethius, lib. I, Met. I.
1773
Omnes hic aut captantur, aut captant: aut cadavera quae lacerantur, aut corvi qui lacerant. — Petron. [Каждый человек — либо жертва для других хищников, либо сам хищник… либо труп, раздираемый на части, либо сам из стаи воронья, что раздирает его. — Петроний. <Сатирикон.>]
1774
Homo omne monstrum est, ille nam superat feras, luposque et ursos pectore obscuro tegit. — Hens. [Человек — чудовище, он превосходит диких зверей, и в душе его прячутся волки и медведи. — Гейнзий. <Auriacus (1602). — КБ.>]
1775
Quod Paterculus de populo Romano, durante bello Punico per a
1776
Theocritus, Idyll. 15. [Феокрит, Идиллия 15 <ее название — «Сиракузянки, или Женщины на празднике Адониса», однако социальное и моральное осуждение Бертоном этих недалеких кумушек-горожанок, отнюдь не принадлежащих к чересчур обеспеченным слоям общества и никого не угнетающих, вряд ли обоснованно.]
1777
Qui sedet in mensa, non meminit sibi otioso ministrare negotiosos, edenti esurientes, bibenti sitientes, etc.
1778
Quando in adolescentia sua ipsi vixerint, lautius, et liberius, voluptates suas expleverint, illi gnatis imponunt duriores continentiae leges. [В то время как сами они в дни своей юности жили в роскоши и по своей воле, теперь они налагают самые строгие законы воздержности на своих детей.]
1779
Lugubris Ate luctuque ferus Regum tumidas obsidet arces. Res est inquieta faelicitas. [Безжалостное возмездие осаждает жестоким горем гордые замки королей].
1780
Plus aloes quam mellis habet. — Juv. [Там горечи больше, чем меда. — Ювенал. <VI, 181, пер. Д. Недовича и Ф. Петровского.>] Non humi jacentem tollers. — Valer. Lib 7, [Валерий <Максим. О замечательных словах и делах. — КБ>.].
1781
Non diadema aspicias, sed vitam afflictione refertam, non catervas satellitum, sed curarum multitudinem.
1782
Как повествует Плутарх <в жизнеописании Демосфена (26)>.
1783
Раздел 2, глава 4, подраздел 6.