Конунг

— С третьего, — я поцеловал отражение лампы на ее плече. Кожа ее пахла жасмином…

…Я оторвался от ее губ. Ольга откинулась назад. Она тяжело дышала полуоткрытым ртом. Глаза полузакрыты, на ресницах — крошечные капельки слез. Никогда, ни в прошлом, ни в будущем, я не видел такого лица…

Я засмеялся от счастья. И она тоже засмеялась. И весь мир смеялся вместе с нами. Комната переворачивалась, а свет свивался сверкающими кольцами, которые лопались и взрывались радужными шарами…

Всё остановилось. Вещи, очертания которых скрадывал полумрак, казались притаившимися живыми существами.

Мы смотрели друг на друга, будто заново учились видеть. Мы прикасались друг к другу, и наши руки вздрагивали…

Мои ладони источали слабый ток. Она сняла их со своих плеч, встала, но пошатнулась. Мне пришлось поддержать ее, и я сам едва не потерял равновесие.

— Качает, — хрипло проговорила Ольга и повернулась ко мне спиной. — Расстегни молнию…

Я разделил надвое змейку, шедшую вдоль ее позвоночника. Ольга качнула плечами, и легкое платье соскользнуло на пол. Она перешагнула через него, наклоняясь, подхватила и повесила на спинку стула. Сбившаяся в сторону цепочка крошечного кулона сбегала по ее левой груди. Я взял цепочку двумя пальцами и, путаясь в волне ее волос, снял и положил на стол.

Взяв за руку, Ольга снова усадила меня на диван.

— Смотри на меня! — велела она.

Мягкий тусклый свет бра падал из-за ее спины, и я почти не видел лица — лишь бледное пятно и темные провалы глаз.

— Ты любишь меня?

— Да, — сказал я, потому что иначе ответить было невозможно.

— Никогда, — говорила Ольга, расстегивая пуговицы моей рубашки, — никогда мы не должны лгать друг другу.

— Да! — сказал я уверенно. — Я люблю тебя!

— Я люблю тебя! — повторила Ольга.

Я подхватил ее на руки и закружил по комнате… Задел столик, и стоявшая на нем чашка упала, звякнув об пол, и раскололась.

Я опустил ее на пол.

— Чашка разбилась, — проговорил я смущенно.

Ольга наклонилась, быстро и так грациозно, что у меня перехватило дыхание, подхватила осколки. Чашка раскололась на две, почти одинаковые половинки.

Ольга протянула их мне на открытых ладонях:

— Выбирай.

Я взял один, легкий бело-голубой кусочек фаянса с маленькой золотистой ручкой, повертел и положил на стол. Ольга взяла его, соединила со вторым и аккуратно поставила на скатерть. Чашка не развалилась.

— Это мы, — сказала Ольга.

Потом выключила магнитофон и бра. Но в комнате все равно было довольно светло. Белая ночь.

— Пойдем, — она взяла меня за руку.

Соседняя комната была спальней. Ее спальней. Мы встали у окна. Внизу, в серых сумерках лежала пустынная площадь с могучим кубом собора.

Ольга вдруг уткнулась мне в грудь. Плечи ее задрожали…

— Что с тобой? — испугался я. — Ты плачешь?

— Нет, — прошептала она, закидывая вверх мокрое сияющее лицо. — Нет. Я не плачу…

…Полумрак в комнате был густым и тягучим. Он был живым существом, растекшимся между стен и задернутых портьер. Огромным живым существом, в котором не было ничего, кроме нас, ничего кроме нас. А за пределами его была пустота. Там не было ничего, что бы имело значение. Все было здесь, внутри…

Но так было недолго. До тех пор, пока сумрак не взорвался ослепительным светом, и бешеное солнце зажглось в опустевшем мире. Огромное солнце. Только для нас двоих…

Боль вернулась внезапно, и я застонал. От неожиданности и от обиды. Я опять лежал в своей больничной койке. Как же так? Шафир ведь обещал! Еще двадцать шесть дней! Не хочу! На глаза навернулись слезы. Обидно было до невозможности!

— Не хочу… — прошептал я. — Не хочу…

После пережитого во сне реальность показалась невыносимой.

Нет, надо держаться. Я — сильный. Я смогу. Тем более немного осталось.

Я открыл глаза. Знакомая палата. Те же приборы, капельница…

Дверь открылась. Кто-то вошел. Слезы на глазах мешали видеть. Я сморгнул и…

Это была она. Ольга. То есть уже не юная девушка — женщина средних лет. Очень привлекательная женщина. Светлые волосы уложены в замысловатую прическу, одежда… Да какая разница, во что она одета. Откуда она здесь?

— Олежек! — она бросилась ко мне, с тревогой вгляделась в мое лицо. — Ты прости меня, я поесть вышла. А тут мне сказали, что ты очнулся.

— Оленька… — Я просто не знал, что сказать. Но это и не требовалось.

— Хорошо, что ты очнулся, милый! После обеда за тобой придет спецмашина.

— Зачем? — спросил я механически. Я еще не успел переварить происходящее. Ольга. Ольга здесь. Как? Откуда?

— Как зачем? — удивилась Ольга. — Мы едем к этому кудеснику. Профессору, который лечит без операции. Ах, у тебя, наверное, амнезия. Бедный! — она погладила меня по щеке. Прикосновение было так приятно, что даже боль отступила. — Я тебе расскажу. Есть такой профессор, который разрушает опухоль гамма-лучами. Надевают тебе на голову такую сложную штуку, кладут в аппарат — и через час все закончено.

— Гамма-лучи… — я усмехнулся.

Гамма-лучи убивают все. Хотя какая мне разница?

— А метастазы? — спросил я, просто чтобы спросить.

— И метастазы, всё-всё уничтожает. Они запускают много-много лучей, те пересекаются в нужной точке, и всё. Вероятность — восемьдесят процентов, но я уверена: ты выкарабкаешься. Мы же так тебя любим!

Она наклонилась и поцеловала меня в желтый от химии лоб.

— Всё будет хорошо, Олежек! Игорь уже съездил все оплатил.

— Какой Игорь?

Глаза у нее остались такими же: синими, яркими, живыми. Теперь в них вспыхнула тревога:

— Игорь! Наш Игорь. Твой сын! Неужели ты забыл и…

— Не забыл, — поспешно перебил я. — Прости, торможу немного. Как у нас… вообще?

— Все хорошо, не беспокойся. У Валечки муж все аспирантские экзамены сдал, у Маришки четвертый зубик прорезался. Они с Валюшей к тебе обязательно приедут, когда… — она споткнулась на мгновение, — когда все закончится.

Она наклонилась ко мне, и я увидел, как сквозь умелый макияж проступает тревога и безмерная усталость…

— Бедная ты моя… — проговорил я. — Досталось тебе.

— Ничего, родной, ничего. Главное, чтобы ты поправился.

— Я постараюсь. Очень постараюсь, — пообещал я и закрыл глаза.

Боль спряталась где-то на задворках. Я мог обещать все что угодно. Мне было хорошо. Ольга — рядом. Еще у меня есть сын. И дочь. И внучка. Все, о чем я мог бы мечтать. Даже надежда на выздоровление.