Конунг

Петля счастья

— Вот и все, Олег Игоревич, сейчас вам станет полегче. А потом — совсем хорошо.

Улыбка у профессора — искренняя. Интеллигентная такая, хорошая улыбка. Как у моего давно умершего дедушки. Может, из-за этой улыбки я и дал ему денег первый раз, одиннадцать лет назад, когда он еще не был профессором, а был всего лишь нищим начальником нищей лаборатории Института экспериментальной медицины.

Тогда он смотрел на меня не сверху вниз, как сейчас. И глаза у него были — как у пожилого сенбернара.

Не то чтобы я ему тогда поверил… Видно, почуял что-то…

Само собой, я тогда и думать не думал, что окажусь подопытным экземпляром. Многочисленных свинок, собачек и обезьянок можно не считать. Думать не думал, а вот… Не обмануло меня чутье.

— Постарайтесь расслабиться, Олег Игоревич, — ворковал профессор, пока девочки и мальчики в белом оклеивали меня датчиками и закрепляли ремни.

Лицо у профессора — спокойное, уверенное. Располагающее. Респектабельное. Но в глазах — тревога и сочувствие. Потому что он знает, как мне больно.

Вообще-то я неплохо переношу боль. Но действие наркотиков закончилось три часа назад и эта боль меня уже порядком измотала.

— Все нормально, Сережа, — говорю я.

Мой голос звучит ровно и спокойно. Мне нравится, как он звучит. Я этим горжусь. Собственной силой воли и терпением. Больше мне гордиться сейчас нечем. Жить мне осталось двадцать семь дней.

Можно бы и больше. Денег у меня достаточно, а вся эта техника вокруг может поддерживать меня годами: кормить, чистить кровь, массировать и тонизировать. Но это не жизнь. Для меня. Сейчас я, по крайней мере, могу нормально мыслить. Даже несмотря на боль. Хотя полгода под наркотой уже сказываются… Через двадцать семь дней мне исполнится сорок девять. И согласно моему завещанию, вся техника будет отключена. И я умру. Может, не сразу, но — быстро. И ничего не почувствую. Потому что мне будет хорошо. Очень хорошо. Двадцать семь дней я буду жить в чудесном мире моего прошлого. В лучшем из того, что выберет мое подсознание.

— Все нормально, Сережа, я потерплю.

Никто не называет профессора Сережей. У них, в медицинском мире, это не принято. Они со студенческих времен — по имени-отчеству.

Но я — хозяин. Мне принадлежит вся эта научно-целительская роскошь, заполняющая три этажа медицинского центра. И само здание. И два гектара парка. И… Словом, все.

Одиннадцать лет назад я не собирался на этом зарабатывать. Я просто дал денег на доброе, как мне показалось, дело.

Дал — и забыл.

Время было жестокое, но я уже тогда знал, что надо делиться. И делился. С нужными людьми. И просто — с людьми. Жертвовал, помогал… Даже если деньги мои и пропадут, все равно жертвовать на медицину приятнее, чем лопатами грузить лавэ в ненасытные клювы чинуш.

Я не очень удивился, когда узнал, что лаборатория моего тогда еще не профессора, несмотря на мой взнос, окончательно загнулась. Я, скорее, удивился, что Сергей успел добиться каких-то результатов. Он пришел ко мне с кучей умных журналов на трех языках, где были напечатаны разные статьи, с разными названиями, но одной и той же фамилией автора — «Доктор медицины Сергей Шафир».

Еще он принес приглашение от какого-то американского фармакологического концерна. На работу.

Я решил, что мой ученый медик боится, что я не дам ему уехать, пока он не вернет деньги. Смешной. Я никогда не рассматривал благотворительность как вложение. Эти деньги никогда не возвращались. Правда, помогали мне малость скосить налоги. Да и для кого мне копить? Детей нет. С женой развелись десять лет назад. Была, правда, еще одна… сучка. Чуть не женился, но Бог миловал.

— Езжайте спокойно, Сергей, — сказал я тогда. — Никаких проблем.

И увидел, что он вместо того, чтобы облегченно вздохнуть и удалиться, стоит и мнется.

— Да?

— Мне не хотелось бы ехать, Олег Игоревич, — сказал он. — Я бы хотел продолжить работу в направлении…

Тут он принялся сыпать всякими научными терминами, но я его остановил.

— Проще, Сергей. Скажите человеческими словами, что вы ожидаете на выходе. Детали меня не интересуют, я их все равно не пойму.

Мое добродушие помогло ему собраться. И даже вернуло чувство юмора.

— На выходе, Олег Игоревич, я ожидаю очень приятную смерть, — сказал он. — А в промежутке — много интересных эффектов, связанных с деятельностью человеческого мозга.

— Сколько? — спросил я.

— От двух до пяти с половиной миллионов долларов, — отбарабанил мой тогда еще не профессор. И уточнил: — Примерно.

Я слегка офигел.

— В прошлый раз вам хватило десяти тысяч, — напомнил я.

— В прошлый раз мне требовалось проверить мою гипотезу, — ответил он. — А теперь надо начинать работу.

Я задумался. Если бы он попросил сто тысяч, я бы не дал. Десятка — это для меня не деньги, а вот сотня — уже заметно. Не дал бы. Однако мне всегда нравились люди с размахом. Костюмчик на ученом докторе… Я таких со школьных советских времен не видел. И — пять лимонов «бакинских»!

— Можно не все сразу, — заметив мои колебания, проговорил мой «доктор медицины». — Вот я тут кое-что набросал…

И положил мне на стол пластиковую папочку.

В папочке лежал бизнес-план.

Я открыл его, ожидая увидеть на первой странице пункт с зарплатой доктора, однако он оказался не там, а на третьей странице, в разделе «Штатное расписание».

Конечно, это была не работа профессионала, но более-менее осмысленно. В том, что касается финансирования. А вот научная часть… Тут я был полным профаном. В любом случае это было долгосрочное вложение, перспективы которого я не видел. Не мой профиль.

Однако — размах…

Если бы он попросил в сто раз меньше, я сказал бы — нет. Но когда я вижу реквизиты ящика размером с холодильник, который стоит дороже моей спортивной бехи… Я уважаю такие деньги. И не могу не уважать такой «холодильник». И тех, кто его сделал. И того, кто собирается с ним работать. И зарабатывать на нем деньги. Мне. Потому что себе ученый доктор медицины положил зарплату втрое меньше, чем у моего шофера.

— Я подумаю, — сказал я. — Проконсультируюсь. Приходите через неделю.

Мы распрощались. Я отдал папочку одному из помощников и забыл о ней. На три дня. Через три дня я получил результаты научной экспертизы. Мои ребята заказали ее в каком-то НИИ РАМН.

Естественно, я ничего не понял. Велел соединить с непосредственным консультантом.