Конунг

Тот (тоже какой-то профессор) понес научную ахинею. Я его притормозил и заставил выражаться проще.

Оказалось, что профессор предлагает мне купить патенты моего доктора и отдать их ему. Для дальнейшей разработки. А он, со своей стороны…

— Спасибо, — поблагодарил я и отключился.

Потом вызвал к себе своего финансового директора и велел подготовить оболочку сделки.

Через месяц мой доктор получил первый транш.

Центр начал приносить деньги уже через полтора года. А через пять мне закапала прибыль, и я понял, что пора браться за дело всерьез. Велел своим прикинуть рекламный бюджет… И страшно удивился, когда мой проф (к тому времени он уже стал профессором) заявил, что никакой рекламы ему не надо. И так от клиентов отбоя нет. А если у меня есть лишний миллион евро, то он точно знает, что с ними делать. Ему нужны специалисты. Примерно на сумму около миллиона в год. То есть стоят они дороже, но настолько жаждут поработать с доктором Шафиром, что готовы даже потерять в окладе.

На всякий случай я эту информацию проверил и убедился, что проф ничего не перепутал. Все эти парни были востребованы, занимали солидные должности и стоили на круг действительно полтора миллиона евро в год. Я дал профу лимон и еще один — на финансирование учебного процесса, потому что уже знал, что дешевле выучить хорошего специалиста, чем купить готового.

Когда со мной случилась беда, «научно-оздоровительный» комплекс профессора Шафира стал самой важной частью моего имущества. И дело тут было не в деньгах. Денег из него я почти не вынимал. Он дал мне связи, которые никакими деньгами не купишь. Профессор творил чудеса. Например, смог в течение двух недель окончательно и бесповоротно избавить от наркотической зависимости сына одного из кремлевских.

А самое приятное — никто из жаждущих скушать мое драгоценное имущество не рисковал протянуть к нему жадные лапки. Все знали, что, пока эти часики принадлежат мне, они работают безупречно. А будут ли они тикать, пройдя через желудочно-кишечный тракт рейдерского захвата — большой вопрос.

Удар был нанесен внезапно и страшно. Я был разбит. Наголову. И не людьми — судьбой. Опухоль мозга. А я слишком долго ничего не знал и спохватился уже тогда, когда стала нарушаться координация. Боль появилась позже. И это была — Боль.

Медицина оказалась бессильна. Опухоль уже пустила корни-метастазы. Меня кормили какой-то дрянью, делали разные процедуры, но — без толку. Жить мне оставалось не больше месяца.

— Сейчас, Олег Игоревич, мы подключим вас к системе, — продолжал профессор, — и вот на этом экране вы увидите, как функционирует ваш организм. И то, как постепенно наша аппаратура берет под контроль вашу нервную систему. По мере развития процесса боль, которую вы испытываете сейчас, начнет ослабевать. Она полностью исчезнет, когда вот эта линия, обозначающая ваш спинной мозг, станет зеленой. Одновременно вы полностью утратите ощущения тела, но можете не сомневаться — с ним будет все в порядке.

Я хмыкнул, и профессор понял, что сказал не то.

— Я имел в виду, что оно будет функционировать в обычном режиме, только все нервные импульсы будут проходить через электронные фильтры и ваше состояние будет наглядно представлено вот на этой картинке. К этому времени вы уже перестанете воспринимать окружающий мир, Олег Игоревич, потому что вашему мозгу будет предоставлена наиболее оптимальная информационная картина.

— Чистый кайф? — усмехнулся я.

— Вовсе нет, — запротестовал мой доктор. — Чистый кайф — это было бы намного проще. Для этого вполне хватило бы одного электрода, введенного в нужное место. Мы дадим вашему мозгу возможность самостоятельно выйти на лучший из вариантов. Мы полагаем, что из вашей долговременной памяти будет извлечена информация о том времени, когда набор внешних раздражителей был наиболее позитивным.

— А что дальше? — поинтересовался я.

— А вот это и нам самим очень интересно, — профессор ласково улыбнулся. — Вы — первый хомо сапиенс, который лежит на этом столе. Например, я склонен думать, что ваш мозг сам смоделирует картинку и начнет повторять ее в удобном ему режиме. Создаст этакую петлю счастья.

— День сурка? — спросил я.

— Простите, не понял.

— Фильм такой был, — пояснил я. — О мужике, который просыпался все время в одном и том же дне.

— Забавная концепция, — одобрил профессор. — Если все окажется именно так, то я засвидетельствую ваш научный приоритет. Надеюсь, вы нам все расскажете.

Ничего я не расскажу.

Потому что на этом самом столе и помру.

Такова наша договоренность. И сколько бы профессор ни делал вид, что у меня есть шанс выкарабкаться…

— Одно могу сказать точно, — решил подбодрить меня мой доктор. — Всем вашим четвероногим и четвероруким предшественникам было очень хорошо.

— Да ну? — Я попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривоватой. — Неужели никто не пожаловался?

— Никто, — серьезно ответил профессор. И кивнул кому-то вне моего поля зрения: начинаем. — До свиданья, Олег Игоревич. И помните: у вас есть то, чего не было ни у кого из ваших предшественников.

— Неизлечимая болезнь?

— Нет. У вас есть душа.

— Угу, — сказал я, глядя, как наливается зеленью контрольная линия моего спинного мозга. — Возможно. Скоро я об этом узнаю. Прощайте, доктор Шафир.

…Настроение было паршивое. Тухлое такое настроение. Ничего не хотелось. Хотелось куда-то свалить. Из дому. Все равно куда. Депресняк.

Лучше всего было бы пойти в зал, но — июль. В зале ремонт. В институт тоже не пойдешь. Сессия кончилась. Никого, кроме заядлых двоечников. Пойти девку снять, что ли? Абитуриентку…

Последнее слово я произнес вслух — как ругательство.

Взял со стола пачку сигарет… Три штуки осталось. Чиркнул спичкой, затянулся привычно…

И замер. А затем резко вдавил окурок в пепельницу. Курить я бросил восемь лет назад. Процесс был суровым.

Пепельница… Хм-м… Консервная банка из-под кильки. Обшарпанный стол, которому место на помойке. Кухня с зелеными облезлыми стенами. Бомжатник какой-то… Что я здесь делаю?

Все — чужое. И вместе с тем — очень знакомое. Дежавю?

И тут снова накатил депресняк. Какой-то неправильный, неубедительный… Головной… Но все равно — тухлый.