Конунг

Повечеряли. Вдвоем. А за чаем с брусничным Настя меня разговорила. Незаметно. Я ведь как решил: поем — и сразу уйду. Нечего на девушку тень наводить! А тут разлился соловьем. Снаружи уже звезды высыпали, а я сижу, чаек потягиваю, в глазки широко открытые гляжу, языком плету. Мне она уж и нравиться стала: сам удивляюсь, отчего прежде я ее некрасивой считал? Чем бы закончилось — Бог ведает. Да постучали в окошко. Партнеры мои пришли: Семен с Саёнычем. Играть. Преферанс — дело такое: хоть вчетвером, хоть — втроем. Сунулись ко мне — нету. Ну и — на огонек. Что ж, пожелал Насте спокойной ночи — и пошли. Поиграли. Поговорили. Партнеры мои без Лёха себя свободней почувствовали. Семен в игре наглеть начал. Саёныч вдруг ни с того, ни с сего разошелся: как его женщины любят! Что же, может, и любят. Лицо иконописное. Бородка светлая. Руки хорошей формы. Только ходят ходуном и чистоты не первой. А что бедолага — так это ему в женских глазах только шарму прибавляет: не понятый жизнью человек.

— Игорь, — говорю, — тебе сколько лет?

Зыркнул исподлобья:

— Тридцать восемь! А что?

На вид — старше. Соврал или хмельная жизнь поизносила? И опять: про женщин, про крутизну свою. Я молчу: тема скользкая. Запросто человека обидеть можно. А вот Семен молчать не стал: начал дразнить да подзадоривать. Язык у Семена едкий, злой. Глаз цепкий. А тут еще проигрыш. Да и Саёныч его побаивается — чего стесняться?

— Бабник, — говорит, — а что ж ты дешевым котом вокруг Настьки трешься? Как подступить не знаешь? Аль Лёха боишься?

— Боюсь! — говорит. — Он ведь добрый-добрый — а убьет! Или жениться заставит…

— Так и женился бы! — и мне подмигивает: — А то вот Валек опередит!

— А правда, — говорю. — Что б тебе, Игорь, не жениться? Девушка славная…

Здесь, как в старину, двадцать лет разницы — не препона.

— Ха! — Саёныч подергал себя за бородку, а потом нашелся: — Глаз у нее дурной!

— Ум у тебя дурной! — отрезал Семен и опять мне украдкой подмигнул. — Кто тебе наплел?

— Да все! Бабка моя…

— Ща! Бабка! Значит, так, Саёныч: Лёха нет. Вернется сам знаешь когда. Вот и карты тебе. Струсишь — нет тебе больше моего уважения!

— Да она меня пошлет!

— Пошлет — с меня пузырь! Давай, Саёныч! Что кота за яйца тянуть? Как считаешь, Валек? Или сам на глазок взял? Видали, как ворковали?

— Хорош болтать! — говорю. — А тебе, Игорь, если девушку обидишь…

Оба они так и покатились.

— Сказал! — проговорил Семен, отсмеявшись. — Да она одной рукой Саёныча в узел завяжет, а другой козлинку ему причешет! Обидишь! Ха-ха! Давай, Саёныч, не брызгай! Пошли!

— Ну и валите! — говорю. — А я спать лягу!

— Спи, бугор! У тебя, небось, баб — шестью руками не перемять!

И принялся собирать карты. Сегодня он проиграл. Немного, рубля два. Но — считать не стали. Саёнычу — до того ли? А мне наплевать. Словчил человек — да и Бог с ним! Моих там — копеек шесть. Так и уснул. И нисколько, клянусь, не ревнуя!

Уснул — проснулся. Как всегда — на озеро. Воротился, умял полбуханки хлеба с молоком теплым и опять ушел.

Побродил часа три — что-то мне не в кайф. Бывает, знаете, мучит что-то, свербит, а что — не поймешь. Воротился в поселок. Чувствую: неладно. Иду по улочке — навстречу никого. Но во дворах — недоброе какое-то шевеление. Пришел к подворью Лёхову, калитку отворил — Настя. Мимо. На улицу. И тоже: ни «как погулялось?», ни улыбки даже. Зыркнула и отвернулась.

Вот тут мне совсем неуютно стало, хотя вины за собой не знал.

«Должно быть, — рассуждаю, — Игорь с Семеном что-то натворили, а мне — за компанию».

Пришел к себе — Семен!

Да такой, что мне худо стало: как на десять лет мужик постарел!

На столе — водка. Пустая почти бутылка. Глянул на меня — глаза красные, несчастные, как у собаки больной. И трезвые.

— Что ж ты, — говорю, — сам с собой водяру жрешь?

А он встает, берет молча из буфета второй стакан, еще один пузырь из сумки своей вытаскивает.

— Помянем, — сипит, — души грешные Игоря и Семена! — наливает по ободок и разом стакан опрокидывает.

— Ты что, — говорю, — охренел? Ты ж живой!

А потом смекнул, взял его за шкирку:

— Эй! Что с Саёнычем?

— Мертвый! — бормочет. — И я мертвый! Кончено. Кранты. Пей!

Думаю, спятил.

— Не буду я пить! — рычу. — Что ты такое мелешь?

— Правду!

Посмотрел злобно и тоскливо, взял стакан и выпил, как воду пьют: в три глотка.

— Нету Саёныча! — и всхлипнул.

— Как — нету?

— Не… не знаю… — и рассверепел вдруг: — Медведь задрал! В доме! И его и бабку! Понял⁈

И заревел.

Дико так: мужик — плачет! Самому разнюниться впору. Так меня это поразило, что про Саёныча я сразу и не понял. А когда понял, сам не заметил, как свой стакан опростал.

Сел с Семеном рядом, обнял его, к себе развернул:

— Сам, что ли, видел?

А он мне, с яростью:

— А то как же! Хошь — и ты пойди, полюбуйся! Из района еще не приехали, не забрали! — И поспокойнее: — Я ж его и нашел! Иди, погляди, коль интересно! Медведя видал?

— Ну! — говорю. А сам — как будто издали. Как будто — в стороне. Не я, а кто-то другой сидит на лавке, выспрашивает… — Ну?

— Вот те и ну! Пришел я к нему, верней, ко двору бабкиному, вижу: забор за домом — в щепы, а в огороде — следы медвежьи. Огромные! От самого крыльца. Я в дом. А там… — помолчал. — От Саёныча, считай, одни куски остались… В кровище все… У бабки полчерепа снесено, скальп содран… Слыхал, как медведь бьет? То-то! Как глаза закрою — так все и стоит! Валька! Налей, корешок! Выпьем за душу грешную!