Конунг

Страх

История эта странная, а верней было бы сказать — жуткая, случилась на земле, называемой собирательно — «Сибирь». В литературе принято, что вся она сплошь заросла дремучим лесом и обитают в нем мощнобородые широкоскулые великаны, кладущие на день не более десятка слов. Отчасти верно. Но в поселочке, давшем мне приют, когда, заработав деньжат, решил я малость расслабиться перед возвращением в Питер, такой бородач был только один. Прочие — много мельче. В большинстве — горькая пьянь. Что же до тайги, то вокруг была плоская, как стол, равнина на добрую сотню километров. Впрочем, места красивые.

Приютом моим стал маленький домик из тесаных бревен с острой, красной, как петушиный гребень, крышей. Дом этот — комната и крохотные сенцы, — расположившийся в дальнем углу обширного подворья, был с любовью и мастерством сложен хозяином его, Алексеем Евграфовичем Гречанниковым, великим деревянных дел умельцем. Он-то как раз и был тем единственным в поселке саженной ширины великаном, немногословным, нежадным и, как узнал я вскоре, весьма азартным. А узнал я это, когда ежевечерне стал бывать в его хоромах, где он и еще двое местных играли в преферанс. Я стал четвертым.

Одного из местных звали Семеном. Человек тертый, агрессивный, лет что-то сорока пяти, с хищной щербатой улыбочкой и переломленным носом. Когда он сцапывал карты широкой татуированной лапой, то непременно что-нибудь приговаривал по случаю.

Второй, Саёныч, представившийся мне Игорем, оказался из пришлых. Интеллигент, пьяница горький, сбежавший (из Питера, кстати) от жены и осевший здесь у какой-то своей надцатой тетки-бабки. Именно он научил двух других столичной умной игре.

Обходительный в разговоре, с лицом хоть и траченым, но не лишенным еще тонкости черт, с мягким, добрым голосом — он, определенно, располагал к себе. Во всяком случае — меня. Об Алексее Гречанникове я уже говорил. Впрочем, Алексеем его никто не именовал — звали попросту Лёхом. А уж рисковый он был в игре — хуже Семена. Обьявить мизер при двух пробоях ему обычное дело. А проигрывался так, что остальным трудно было не быть в плюсе. Зато уж если шел ему фарт — держись! Всех раздевал. Но чаще бывало наоборот.

Лёха обычные эти проигрыши не огорчали: играли по маленькой, денег у него было — в избытке. Плотник, охотник, всякому делу — мастер. Да и на что их тратить в поселке?

У Лёха была дочка. Настасья. Девушка лет двадцати, справная, высокая — в отца. Не замужем, что меня удивило. Семен как-то болтнул, что слава у нее в поселке — дурная. Но не за распутство. Бог знает, за что. Не мне спрашивать. Когда садились мы играть, она обычно рукодельничала. На нас если и взглянет, то украдкой.

Питуху нашему, интеллигенту, Саёнычу, Настя явно по нраву была: то и дело глаз на нее скашивал да слюну глотал. Но скромничал. Разве что улыбнется или, кашлянув, пошутит деликатно.

Должно быть, Лёха опасался.

Так прожил я одиннадцать дней. Днем — гулял, читал. Вечером — играл. У Лёха. Да где ж еще? Саёныч? Дома своего нет: угол у хворой бабки. Семен? Жена. Злая, как хорек. А у Гречанникова — жены нет. Умерла. Да и дом — дворец! Мебель самодельная, резная, с придумками. На стенах — шкуры: волчьи, россомашьи… А у тахты — медвежья, густющая, с мордой огромной, оскаленной. Я глядел на нее и думал: вот бы босиком пройтись! Не дом — хоромы!

В тот вечер играли мы скучновато. Карта не шла никому. Даже Лёх обьявлял без обычного азарта — о другом думал, видно. Завтра он уезжать. Охотничий сезон начинался. Раз так, значит, сядет Лёх в свой мотоцикл с коляской, ружье — поперек — и по длинной дороге, в тайгу. Привозил, говорят, много.

Игра не шла, и я глядел по сторонам. Вот комод, вот шкура серая распяленная. Вот лайка Лёхова спит. Вот… И поймал случайно взгляд девушки. Особенный взгляд, аж мураши по спине побежали. С чего это она?

Я, чтоб дураком не выглядеть, улыбнулся ей. И, к моему удивлению, она ответила, да так широко, во весь белозубый рот. Я, что таить, обрадовался. И обеспокоился: Лёх завтра уезжает.

К женщинам меня особенно не тянуло. Там, откуда я приехал в поселок, подружка у меня была бойкая. Слишком бойкая, если учесть, что не баклуши бил, а вкалывал по десять часов.

Тут потекла ко мне карта, и я о Насте забыл. Игра началась. А потом мизер пришел. Без прикупа. И еще. В три игры пуля моя за тридцать перевалила. Пошел других закрывать. Оно так: уж если идет пруха, так идет! Доиграли. Уравняли. Посчитали-рассчитались. И к Лёху в баньку пошли.

А ночью, на простынке чистой ворочаясь, вспомнил я о взгляде Настенькином…

Утром хозяин разбудил меня рано: попрощаться. Сколько б я у него ни задержался — ясно: не на два месяца. Обнялись по обычаю, расцеловались. Пожелал ему, что следует. Он меня послал. Еще разок обнялись (Лёх, хоть и силы медвежьей, соразмерял — чтоб кости не хрустнули). Я его вправду полюбил за эти дни: вот человек, о котором худого не скажешь! Настасья, после меня, с отцом почаломкалась. Лёх сел на мотоцикл, лайку в багажник посадил и запылил через поселок. Настасья — в дом. Я — на озеро.

Вода в сентябре холодна. Особенно с утра. Но я взял за правило: плавать, пока жар на коже жаром внутри не станет. Уж тогда вылезал. А дорога назад, в поселок хороша! Справа и слева — поля. Небо белое, низкое, плоское над плоской землей широченной. Солнышко приятным теплом на груди. Чудо как хорошо!

Позавтракал молоком с белым мягким хлебом и пошел гулять. Шататься по окрестностям, сощипывать терпко-кислые ягоды дикой облепихи, шевелить ногами траву. Левый берег озера сплошь зарос мягкими высокими травами. В ботанике я не силен — названий не знаю. Но поваляться — люблю. Руки разбросать, распластаться: сверху — небо с облаками. Вокруг — эта самая трава. Насекомые жужжат. Иногда прошуршит рядом кто-то живой…

Прошатался я в тот день почти до вечера. Проголодался. Поесть бы, но… Прежде я у Лёха столовался. Сейчас — как-то неудобно. Без хозяина. Решил кое-что записать да к Семену сходить. Жена у него хоть и злая, но голодным не отпустит. Только сел к столу — стук в дверь: Настя пришла.

— Что ж вы, Валя, кушать не идете? — с укоризною.

— Ах, — говорю, — Настенька! Совсем забыл!

Не поверила. Голову наклонила — улыбается.