Конунг

Смотреть я не пошел. Вы бы, думаю, тоже не пошли. И ужинать, ясное дело, я тоже не пошел. Так сидели. Пили. А уж с третьей бутылки Семен поведал мне, что довел-таки вчера Саёныча до заветной двери. А как тот постучал да впущен был — ушел. Может, Настасья выставила его через минуту, может — ночевать оставила. Это уж только она теперь и знает. Стало мне ясно, отчего она мимо меня сегодня смотрела. Шутка ли? Только был у тебя человек, а тебе говорят: нету его! Медведь задрал… Мерзко было с моей стороны даже и не зайти тем вечером к девушке, но не зашел. Напился страшно, до невменяемости. Ночью проснулся — мордой на грязном полу. Голова — сполошный колокол. Побрел на улицу, отлил, проблевался, голову в бочку с дождевой водой сунул — полегче стало. Поглядел на дом хозяйский: два окна горят. Но никаких мыслей во мне от того не возникло. Напился из той же бочки, побрел в домик. Хотел Семена, что на стуле спал, переложить, — не смог. Ослаб. Упал на постель да в кошмар провалился. Все как Семен рассказывал, да и похуже: тела выпотрошенные, кровь, вой нечеловечий… Кошмар то есть.

Проснулся поздно, Семен уже ушел.

Проглотил кружку холодной воды, побрел к озеру. На встречных глядя, понял: не одни мы были вчера с Семеном.

Солнце уже успело нагреть тонкий слой на поверхности озера, когда я окунул в него вялое тело. Вода, как всегда, помогла. Обратно шел уже человек, а не живые мощи. Насти во дворе не застал и тому не огорчился. Чувствовал себя паскудно. Однако ж она меня не забыла: на столе стоял бидон с молоком, и комнатка моя прибрана. Тогда уж мне вдвойне стыдно стало: за бесчувственность и за свинарник, что после себя оставил.

Выпил молока, пожевал хлеба, вкуса не чувствуя…

Сентябрьское солнце за окном разошлось по-летнему. Разморило меня, пока сидел. Потому я разделся, завернулся в одеяло и уснул.

Кошмары меня не мучили. Зато, проснувшись, я увидел над собой Настю.

— Что, Настенька? — пробормотал я в том невнятном состоянии, какое бывает, если поспишь днем.

Что-то мелькнуло в карих глазах девушки. Мелькнуло и пропало, сменившись обычным спокойным выражением.

— Одевайтесь да пойдемте, покушаете! — сказала она.

— Угу! Спасибо! — поблагодарил я, но остался лежать, ожидая, пока она выйдет.

Но Настя не вышла, лишь отошла к двери, все еще не спуская с меня глаз.

Да. Сплю я, надо сказать, нагишом. Стеснительным себя не считаю, но тут отчего-то смутился. И выйти ее попросить неловко: они ж тут запросто вместе в баньках, да и…

Словом, не попросил. Откинул одеяло, встал, трусы натянул поспешно, за брюки взялся… Тут уж она вышла. Странная, верно, девушка? Или — нет?

Со сна мне все каким-то звонким и ненастоящим виделось.

В большом доме, войдя в незапертую дверь, я по темноватому коридорчику прошел в столовую. Знал, у Лёха так заведено: двое, трое, хоть в одиночку — на кухне не ели. Только в столовой. Так еще дед Алексеев завел. Стол был накрыт и, к своему, незначительному, впрочем, удивлению, я увидел на нем запотевшую бутылку водки.

— Это еще зачем? — спросил я.

Для порядка. Не возмущаясь, не протестуя, — любопытствуя.

— Нужно! — твердо сказала Настя и указала мой стул.

Правильно: не помешало. Напротив, опростав пару зеленых стопочек, я как будто оттаял изнутри. Заговорил о жизни своей недлинной, где был, что видел. Про юг, про север с западом.

— Кстати, — говорю, — вкусно ты свинину готовишь! Верь мне, я уж ее всякую ел! И кабанятину. В Прибалтике. Там кабак один есть, кабанятину и медвежатину подают. Я и то, и другое попробовал. И скажу: что кабанятина, что медвежатина, считай та же свинина. Ну да вам здесь медвежатина не в диковинку. Вы ж… — и осекся.

Лицо Настенькино окаменело. Что ж я сказал такое?

Вспомнил! О господи! Ляпнул, дурак пьяный!

— Выпьем! — говорю. И быстренько, глаза спрятав, водку расплескал.

Скушали, не чокаясь.

Лицо Настенькино порозовело еще, хоть и прежде румянец у нее был отличный. Даже глаза как-то пошире стали. Нет, она симпатичная! Так-то я скуластеньких не люблю: есть в них что-то плебейское. Это не я, это приятель мой говорит. Я и сам не из бояр-дворян. Оба деда — как есть мужики. Да только посмотрел я на Настеньку иным взглядом. Увидел и шею голую, стройную, и грудь большую, и плечи широкие, но не жиром заплывшие, как бывает, а развернутые красиво, надменно даже.

«Какие ж ноги у нее?» — подумал. Никак не вспомнить. Длинные, наверно, раз высокая.

«Все, — думаю. — Надо уходить!»

Встал.

— Спасибо, — говорю, — Настенька, за хлеб-соль-угощение! Пойду я. Как-то мне нездоровится.

— Как скажете! — отвечает. И тоже встает.

Проводила она меня до дверей. А в сенях, в темноте, уж не знаю, как вышло, — я ее обнял. Обнял — полбеды. Да только она сразу прижалась ко мне телом, меня к себе прижала. Да не просто так: с дрожью, с всхлипом, со взлаем каким-то. И сильная же девица!

Сам я тоже парень крепкий. Росту немалого. И не ощути я тогда этой ее силы, почти не уступающей, а может, и не почти, моей собственной, повернул бы назад, в дом, зацеловал бы девушку…

Но сила эта меня насторожила. Высвободился не без труда.

— Прости, Настенька! Водка кровь баламутит! — и быстро-быстро за дверь. — Спокойной ночи!

И, едва не бегом, в свой домик. Дверь на крючок и в постель.

А сон не идет. Днем отоспался. И мысли всякие.

Чего ж я испугался? Девушки испугался?

Порылся в себе: точно.

Ее.

Не того, что привяжется. И не того, что отец ее, не ровен час, вернется. Ее самой! О господи!

Долго ворочался. Или — недолго? Бессонное время — длинное. Уснул.

И проснулся.

Сидит.

Сидит, родимая, на стульчике рядышком. Лампочка не горит, но на столе свеча теплится. На плечах — платочек коричневый.

— Как же ты попала сюда? — спрашиваю. Помню ведь: дверь затворял.

— Трудно, что ль, крючок откинуть?

И не улыбнется.

— Что ж мы теперь делать будем? — говорю.

— Тебе лучше знать!

А сама тапочки скидывает и на кровать ко мне забирается.

Забирается, садится у меня в ногах. Свои, в коричневых носочках шерстяных, под себя подбирает, юбку на коленки круглые, белые натягивает, сидит, смотрит.

О господи!

Сел на постели.

Руки на плечи ей кладу:

— Настя!

Сидит. Ладошки под себя подложила. Молчит. Тихая. Покорная. Вот-вот, именно! Покорная!

Гляжу на нее, а в голове почему-то вопрос вертится. Про Саёныча. Был он с тобой? Не был?