Конунг

Глава двенадцатая Урисман-сакс и его люди. Плен

— Девушку зовут Алионель, — поведал Барсук. — Тоже, считай, из благородных. Сирота. Ее отец служил отцу маркграфа. Эберт ее крестный.

— Вот как! — удивился Да Арт. — Должно быть, хорошо служил?

— Это да, — согласился Барсук. — Маркграф взял девочку в замок. Воспитал как дочь. Наверняка даст за ней хорошее приданое. — И завершил: — Много худого можно сказать о нашем господине, но ни в скупости, ни в неблагодарности его упрекнуть нельзя.

«Если не считать неблагодарностью злоумышление против сюзерена», — подумал Луи. А вслух спросил:

— Урисман-сакс. Знаешь такого?

— Кто ж его в Лилле не знает, твоя милость, — фыркнул Барсук. — Опасный человек. Крови пролил больше, чем воды в моих дождевых бочках.

— Как мне его найти?

Барсук поскреб голову.

— А надо, твоя милость?

— Надо.

— Так, может, я скажу кой-кому, чтоб…

— Нет, — отрезал Да Арт. — Просто скажи, где его найти, и довольно.

— Это нетрудно, — сказал Барсук. — Если Урисман в городе, то пьянствует вместе со своей бандой в трактире «Щит святого Михаила». Это неподалеку от храма.

— Я видел вывеску, — кивнул Да Арт. — Благодарю.

«Щит святого Михаила» был заведением вместительным, шумным и относительно чистым. И публика внутри была в основном приличная. Если не считать тех, кого искал Да Арт — Урисмана-сакса и его людей.

Урисман оказался здоровенным, грязным и слишком красивым для разбойника. В том, что он разбойник, Да Арт не усомнился ни на миг. Сакс был из тех, кто не потерпит над собой ничьей власти. Кроме власти золота, разумеется.

Да Арта он не боялся. Рыцарь был один, с Урисманом — целая шайка таких же негодяев. На одном Луи углядел даже золотой рыцарский пояс. Наглец. За такое полагалась очень неприятная смерть. Не исключено, что именно этот злодей и носит кличку Дай-Кошель. Рожа у мерзавца подходящая. Впрочем, это мог быть и другой негодяй.

— К услугам твоей милости! — осклабился сакс. — Немного маленьких блестящих кругляшек, и твои враги станут нашими. У тебя есть маленькие славные кругляшки с маленькими славными корольками? Нам они очень нужны, твоя милость. Мои друзья хотят кушать. Ты видишь, как они голодны?

Да Арт видел. Когда он вошел в трактир, головорезы Урисмана жрали, как псы.

Но не сейчас. Сейчас они глаз не сводили с Луи. И глаза у всех были не собачьи. Так глядят волки, ожидая разрешения вожака — наброситься и рвать.

Да Арт убивал волков. Однажды зимой он перебил целую стаю — не меньше дюжины. Голодная была зима. Для всех.

— Деньги у меня есть, — ледяным тоном произнес рыцарь. — Но своих врагов я убиваю сам, — Да Арт погладил рукоять меча. Своего старого меча, который только что забрал у кузнеца. Подарок Акля Луи оставил на постоялом дворе. — Но я кое-что потерял. И хочу отыскать.

— Убивать нам нравится больше, но искать мы тоже умеем, — отозвался сакс. — Присядь и отведай нашего пива. Оно не так хорошо, как вина на столе у маркграфа, — Урисман подмигнул, — но нам нравится. Верно, ребятки?

Ребятки утвердительно заворчали.

Да Арту не хотелось садиться за разбойничий стол. Тем более на место, которое предложил ему сакс. Оно лишало маневра. Но нельзя было показать, что он боится.

Случайно он поймал взгляд одного из посетителей. Знакомое лицо. Кажется, он видел его на постоялом дворе Барсука? Посетитель едва заметно качнул головой: не делай этого, благородный господин.

Но Да Арт не внял предупреждению. Не пристало потомку благородного рода и королевскому мисси бояться разбойников. Не внял. А напрасно.

Сесть он не успел. Только перешагнуть через скамью.

Два злодея разом вцепились в его плащ, третий — в правую руку. Да Арт попытался выхватить меч левой. Ему врезали по пальцам кружкой, но меч он все-таки схватил. Однако достать не успел. Удар в затылок достал Луи раньше.

Очнулся Да Арт уже не в трактире — в грязной хижине, достаточно просторной, чтобы вместить шайку разбойников в полусотню голов. Сейчас головорезов было поменьше. Дюжина или около того. Да Арт не видел всех.

Зато он отлично видел сакса. Тот сидел на столе и глядел на Луи сверху.

— Доброго утра, твоя милость. Ты ведь хочешь, чтобы оно наступило, верно? Наступило для тебя, я имею в виду.

Да Арт молчал. Пытался оценить собственное положение. Голова не болела. Больно было только затылку — тому месту, по которому его ударили. И это было хорошо.

Левой руке тоже было больно, и пальцы ее слушались плохо, но все же слушались.

В остальном дела обстояли неважно. Справа и слева давили на плечи головорезы сакса, а на поясе Да Арта — ни меча, ни кинжала.

Да уж, сплоховал королевский рыцарь. Не подумал, что они могут напасть сразу. А надо было подумать. Более того, стоило напасть самому. Первым. Убить всех, кроме главаря…

Во всяком случае, попробовать. При любом результате его положение было бы лучше, чем сейчас.

— Молчишь, твоя милость, — Урисман наклонился к Луи, оскалился. Хорошие зубы у сакса. Белые. — Это бывает, твоя милость. Многие молчат. Сначала. Стручок, сунь в огонь клещи, — бросил Урисман, не поворачивая головы. — Его милость никак в себя не придет после нашей ласки. Но я знаю способ взбодрить любого, — сакс наклонился еще ближе, но не настолько, чтобы Луи мог ударить его головой, если бы захотел. — Горячее, а особенно — очень горячее железо, твоя милость. Это средство взбодрит любого: хоть раба, хоть благородного рыцаря.

— Горячее, а особенно — очень горячее железо, твоя милость. Это средство взбодрит любого: хоть раба, хоть благородного рыцаря.

— Чего ты хочешь? — процедил Луи.

— Ты знаешь, — отозвался сакс. — Кругляшек. Маленьких кругляшек с профилем нашего славного короля. Или другого славного короля. Больше ничего. Такая ерунда для благородного рыцаря. Всяко дешевле жизни, верно?

Захват на левом рукаве ослаб, и Луи этим воспользовался. Но ударить не удалось. Сакс оказался достаточно ловок, чтобы перехватить руку Да Арта.

И тут же подручные сакса спохватились: сдернули со стула, опрокинули на стол лицом вниз, завернули правую руку. Левую держал сам Урисман.

— Ай-ай-ай, твоя милость! Зачем же сразу драться? Мы же просто разговариваем. Пока. Или ты хочешь сделать наш разговор погорячее?

Да Арт промолчал. Ему было трудно заставить себя говорить с разбойником. Это было унизительно.