Логика птиц

Пир отвечает суфию

«Долго ли о правоверных мужчинах ты можешь сказывать?» — некий суфий допытывался у старого пира. «О! так женщинам всегда нравится, — ответил тот, — когда о мужчинах беседуют». Если я не из них, хоть о них и рассказывал, мне хорошо оттого, что поведал эту историю от души. Пусть, кроме названия, от сахара нет ничего, — это лучше, чем иметь рот, полный яда. Вся моя книга — это безумие, уму чужды её слова. От этого отчуждения душа не очистится, пока не отыщет аромат сумасшествия. О чудо, будто не знаю, о чём говорю, — до каких же пор можно искать не потерянное, о диво! От богатства отказался по глупости, уроки давал легкомысленным лодырям. Если скажут мне: «О заблудившийся, ты сам просил прощения о своих грехах, и вот оно, мол», Не знаю и вообще такое возможно ли, и смогу ли оправдаться за сотни жизней. Если бы даже мгновение я был на Его пути, в стихию этих стихов я не погрузился бы так. Если бы я был упрочен на Его пути, мои стихи всегда мне казались бы злом. Сочинять стихи — признак бездарности, выставлять себя напоказ — признак глупости. Раз в мире ни одного единомышленника я не обрёл, в своих стихах пришлось высказать многое. Если ты — ищущий тайну, разыщи же её! Отдай душу, плачь кровью и ищи её. Ибо я пролил кровавые слёзы, пока написал такие слова, льющие кровь. Если вдыхаешь запах моего глубокого моря, ощутишь и запах крови от слов. Отравленным ядом нововведений достаточно противоядия, что в этих высоких словах. Но хотя я — Аттар, противоядие продающий, печень сгорела у меня самого, словно я браком торгую. Есть люди неблагодарные, есть и незнающие, поэтому я в одиночестве печень и ем. Когда на сухари перейду, замочу их в слезах, словно в приправе. Своим сердцем обожгу этот стол и угощу я иногда и архангела. И если архангел со мной трапезу разделял, неужели преломлю хлеб с подлецами этого мира? Не нужен мне хлеб всяких бездарей, довольно мне черствой корки и слёз на закуску. «Величие сердца»[364] бодрит мою душу, скромность стала моим «бессмертным сокровищем». Разве обеспеченный такими сокровищами сможет унизиться перед встречными подлецами? Слава Богу, что во мне нет печали, что не зависел от необходимости унижения: не ел я пищу ни одного тирана и никому не посвятил ни одной книги. Достаточно мне восхищенности и моей высокой воли, пищи для тела и силы души мне хватает. Прошедшие к себе забрали меня, к чему же терпеть мне здесь всех себялюбцев? Когда я освобождён от этих людей, то радостен я вопреки сотне бед. Хорошо, что мне не до этих злоумышленников, хвалят они меня или бранят. Настолько я безысходен в своей боли, что отвернулся от всех горизонтов. Знал бы ты о моих сожалении и боли, превзошёл бы меня в изумлении. Ушли тело с душой, и от них нет иных следов в моей доле, кроме боли и сожаления.

Знающий путь при смерти

Некий знающий путь сказал при смерти в агонии: «Раз не скопил при себе я припасов, то создал глину из пота стыда и сделал кирпич из неё. Ещё флакон слёз есть у меня, а порванных тряпок хватит для савана. Сначала этими слезами омойте меня, а тот кирпич в завершение подложите под голову. И тот саван омыл я слезами, повсюду "увы!" на нём написав. Когда оденете меня в чистый саван, споро земле придайте меня. После этого до Судного Дня облака ничего не прольют на мой склеп, кроме "увы"». А знаешь, ради чего столько «увы»? Потому что комар не может жить в ветре. Тень ищет соединения с солнцем, но не найдё никогда, вот тебе и невыполнимое, и беда! Хотя невозможно это само по себе, но, кроме мысли о невозможном, у неё нет мысли вообще. Тот, кто не начал думать об этом, подыщет ли что-либо более стоящее, чтобы поразмышлять? Вижу задачу каждый миг усложняющейся, но разве можно сердце своё избавить от этой задачи? Кто ещёесть, подобный мне одному, оставшемуся в одиночестве, утонувшему в море с сухими губами? Не с кем тайны делить, нет собеседника, нет сочувствующего и единомышленника. Не достаёт воли, чтобы кого-либо возвеличивать, — отнюдь не в этом мраке пребываю в духовном уединении я. Ни о других, ни о себе я не думаю, о плохом ли, хорошем — и об этом не думаю. Не желаю пищи султанов — и исключено для меня от прислуги получить подзатыльник. Но не переношу одиночества и на момент, сердцу даже на миг разлука с людьми не по силам., Я в своём состоянии, перевёрнутый, подобен тому святому, который о себе так рассказал:

Святой при смерти

«Полных тридцать лет, — молвил, уходя, верующий, — провёл я, не зная себя самого, пропавши в себе, как Исмаил в тот миг, когда отец намеревался отрезать ему голову». Как быть тому, кто провёл целую жизнь так, как тот момент прожил Исмаил? Кому известно, как в этом мучительном заключении провожу я свои ночи и дни? То свечой горю в ожидании, то весенним облаком разрыдаюсь. Тебе легко смотреть на свет от свечи, не замечая в её верхушке огня. Тот, кто разглядывает тело извне, разве когда-либо доберётся до сердца? На изгибе Твоего чугана я словно шарик, никак не отличу ногу от головы, а голову — от ноги. Увы! мне никто не поможет, растратил я в праздности свою жизнь. Что проку, что когда-то я мог, но не знал, ведь когда узнал, то уже было поздно — не смог. И теперь, кроме дряхлости и бедности, иного не будет мне выхода. вернуться

364

В оригинале здесь арабский. Судя по всему, цитируются известные в то время литературные произведения.