Большое достоинство Сильвера

ГЛАВА 11

ЖИЗЕЛЬ

 

Бобби прав. Я уже знаю его биографию, хотя мои файлы не так подробны, как его рассказ. Если бы у меня не было этих файлов, я могла бы предположить, что всё это чушь собачья, рассчитанная на то, чтобы заманить меня и сорвать трусики, но это действительно кажется искренней попыткой установить связь, хотя и немного наигранной.

Трижды я чувствую что-то, зацепившиеся за леску, и отпускаю это, не желая прерывать его рассказ. Я делюсь собой: частичками своего собственного внимания и правдой, ведь я тоже заинтересована в открытом разговоре. Однако это далеко не так искренне, потому что, честно говоря, моя заинтересованность обусловлена желанием успешно завершить эту сделку.

Как только разговор затихает, я пользуюсь возможностью, чтобы, наконец, намотать удочку, быстро работая руками, - и гладкий речной сом выглядывает из воды.

Бобби присвистывает.

— Черт возьми, девочка, как ты это делаешь? Ты что-то вроде заклинателя рыб? Я думал, события на соревновании было случайностью, но, блин, может быть, ты поймаешь Зверя раньше, чем получишь Роксану.

Я почти забыла о лодке, думая о том, почему мой клиент так одержим желанием заполучить именно её.

Бобби находит сачок и собирается выловить сома, но я удерживаю его рукой, удивляясь, какая твердая и теплая у него грудь. Я тянусь к его поясу и вытаскиваю нож, который он там держит, беру сома одной рукой и выдергивая крючок кончиком ножа, бросаю сома обратно в воду, где он исчезает за считанные секунды.

Бобби кладёт сетку на землю и усаживается рядом со мной.

— Даже не поцеловала на прощание?

Я одариваю его полуулыбкой, возвращая нож за рукоятку.

— Я что, похожа на человека, который целует сома?

— Ты... не очень-то, — смеется он, вытирая лоб, - но здесь такая традиция - поцелуй и отпусти.

Я смеюсь.

— Держу пари, ты всё об этом знаешь, не так ли, Длинный член?

От удивления он чуть не сваливается с борта лодки.

— Кто, черт возьми, рассказал тебе об этом?

— Маленькая птичка. - Я самодовольно улыбаюсь, опуская руку и поворачиваясь к нему лицом.

— Эту птичку звали Белинда?

Я качаю головой в знак отрицания.

— Белль?

Ещё одно отрицание.

Он щелкает пальцами.

— Донна, с вывернутыми сосками.

— Господи, нет. Мы собираемся заниматься этим весь день, перебирая каждую букву алфавита?

— Извини, - говорит он. - Странно слышать о легенде, так сказать, из вторых рук.

— 'Легенда', - повторяю я, - и я не думаю, что у этой легенды есть хотя бы частичка скромности, не так ли?

— Признайся, - продолжает он, возвращаясь к своему прежнему ‘я', - ты хочешь взглянуть, не так ли? Немного присмотреться?

Когда я не отвечаю, он улыбается.

— Или, может быть, больше, чем просто посмотреть?

Я протягиваю руку вперед и простым толчком в грудь отправляю его за борт лодки. Он выныривает из воды, брызгаясь водой.

И вот оно, подлинное выражение, которое я так долго искала.

— Что за чертовщина?! – рявкает он.

Я уже давно так сильно не смеялась. Я отступаю назад, чтобы он не смог затащить меня туда же, и протягиваю ключи от лодки, которые я так мастерски стащила ранее.

— Ты не посмеешь.

Он качает головой, подтягивается и перекатывается на палубу, мокрый, как задница выдры, встаёт и выжимает рубашку. Он протягивает мне руку.

— Ключи, если не возражаешь.

— А что мне с этого будет?

— Даю слово, ты останешься сухой.

Я бросаю ему ключи.

— Не думаю, что ты говоришь это слишком часто.

 

ГЛАВА 12

БОББИ

 

Когда я выбираюсь из постели, сразу становится холодно. Я нахожу свой халат и натягиваю его, замечая в окне Барта с удочкой на реке.

На улице не становится теплее и тогда, когда я подхожу к нему.

Барт сидит на раскладном стуле на берегу, в одной руке удочка, в другой напиток, и я почти уверен, что это не та витаминная вода, которая должна быть там.

Я стою рядом с ним и смотрю на реку.

— Единственное, что ты подхватишь этим утром, — это простуду, друг мой.

Он наматывает удочку и делает повторный заброс.

— Должен ли я ожидать, что некая мисс Коул выйдет из этого дома в любую минуту?

Я с сожалением качаю головой.

— Боюсь, что нет.

Теперь этот ублюдок поворачивается ко мне лицом, улыбаясь при этом.

— Ты хочешь сказать, что сам Медведь, печально известный и замечательный, неописуемый Бобби Сильвер и его супер-шланг, не могут справиться с ней?

Я выдыхаю.

— Это оказалось сложнее, чем я ожидал, но ты знаешь меня, я получаю удовольствие от погони.

Он смеется, глубоко, надрывая живот.

— Я знаю, ты пытаешься воздействовать на неё, Бобби, но я почти уверен, что здесь всё наоборот. Я имею в виду, что это? Твоё первое поражение? Как ты вообще собираешься восстановиться?

Поражение — возвращаются воспоминания о футбольном поле. Я чертовски ненавидел проигрывать. И так до сих пор.

Я кладу руку Барту на плечо.

— Приятель, эта битва далека от победы. Она может думать, что одержала верх, но теперь я могу сказать, что она не уедет из этого города без а) Роксаны и б) хорошего, старомодного траха от вашего покорного слуги.

— Ты словно поэт. Как они могут сопротивляться? Кстати говоря, что ты хочешь, чтобы я сказал милым дамам, которые терпеливо ждали возможности прикоснуться к твоему драгоценному члену?

Дерьмо. Заказы. Я совершенно забыл о них.

Барт видит моё замешательство.

— Это она тебя так обработала, да?

Я думаю о Жизель и знаю, что здесь мне понадобится вся моя мощь и полная сосредоточенность, если я собираюсь получить то, что хочу.

— Отмени их, - говорю Барту.

— Что? - выплевывает он.

— Отмени заказы. Все.

Теперь он единственный, кто выглядит сбитым с толку.

— Ты серьезно? Твои яйца посинеют ещё до захода солнца.

— Да будет так, - пожимаю я плечами.

Барт возвращается к рыбалке, качая головой.

— Это будет нехорошо, не так ли?

Я похлопываю его по плечу.

— Я чертовски на это надеюсь.

***

Я возвращаюсь на Роксану слегка навеселе, наливаю себе стакан и стою на палубе с самодовольной улыбкой на лице.

Я действительно не могу вспомнить, когда в последний раз меня так "обрабатывали", как прямо выразился Барт. Было странное влечение, но даже тогда это было простое мимолетное любопытство. Жизель, кажется, что-то перестроила во мне, открыла ту часть, которую я очень долго пытался держать закрытой, потому что, если я буду зацикливаться на этом слишком долго - на моем отце, аварии, последствиях, дерьме, которое творилось в армии во имя грёбаной ‘свободы’ — я начну распадаться на части и тянуться к своим обычным порокам. Неудивительно, что они всегда теплые и влажные.

Я смакую виски во рту.

Мой член болит при мысли о ней, о том, какой она была бы там, от ощущения её рта на моих губах и члене, от этих нежных, наманикюренных городских пальчиков, которые будут работать надо мной.

Я качаю головой, удивляясь самому себе.

— Ты знаешь, чем всё это закончится, и всё равно хочешь заполучить кусочек?

Я уже привык здесь разговаривать сам с собой. Время от времени я слышу, как Барт ведёт старую добрую беседу с самим собой на заднем дворе. Это классика.

Я действительно знаю, чем всё это закончится, но я всё равно готов сбросить обувь и пройти по углям, несмотря ни на что. Все, что угодно, лишь бы превратить эти далекие мысли в моей голове в ту теплую, влажную реальность, о которой я так мечтал.