Страница 8 из 12
Что она там наплела? Доносить побежала из вредности или по наущению госпожи? Плата в сто зольденов показалось слишком большой для сиятельной госпожи, чем муж регулярно запускал лапу в казну империи?
– Я вас пока не спрашивал, госпожа Виндикта, – прервал мой праведный гнев инквизитор, сидящий столь прямо, будто кол проглотил.
– Итак, Джеральдина Оливерс, вы сопровождали свою госпожу до этого дома второго дня как?
– Сопровождала, – снова кивнула и задышала так часто, что я даже подумала, что сейчас задохнётся. Играет, доносчики всегда имеют прекрасное здоровье.
– И ушла она отсюда довольной?
– Мне показалось, что так, каноник.
– Довольной ушла. Получила что хотела. У меня и запись в книге имеется, – тут я не выдержала и вскочила с места, готовая не то бежать за тетрадями с печатью дознавателя, не то накинуться с ответными обвинениями на доносчицу.
– Сядьте, немедленно, если не хотите оказаться в оковах! До ваших записей дело дойдёт, в этом не сомневайтесь! Радуйтесь, что я вообще веду допрос в вашем присутствии, не всем везёт так, – инквизитор заговорил жёстко, отрывисто и спокойно. Достал руки из карманов, и я заметила на безымянном пальце левой руки неканоничный перстень с голубым камнем, сверкающим так ярко, что заболела голова.
Я тяжело опустилась в кресло, почувствовав, что хочу заснуть и проснуться три дня назад. Отказать всем этим недовольным курицам, и пусть жалуются хоть Богу!
– Если госпожа Лонгрен недовольна внешностью, тут нет моей вины. Я могу вернуть ей деньги за услугу.
– Госпожа Лонгрен уже всем довольна, – оборвал меня инквизитор и пристально посмотрел на меня. – Вчера она была найдена мёртвой. Сначала ей превратили в безобразную старуху злокозненной магией, а потом удушили.
Джеральдина вскрикнула и закрыла лицо руками. Я же сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и не могла думать ни о чём, кроме одного: «Боже, за что ты меня так ненавидишь?»
Криан Аларис
Когда грешника возвращают к Богу, в этом нет ничего славного. И менее всего хочется встать и запеть псалом, чтобы ангелы порадовались за раскаявшихся.
Инквизиция не поёт в церквях, я, например, не знаю ни одного псалма до конца, но зато мне известны десятки способов вырвать у мага его дар и заставить говорить правду. Все они оканчивались смертью грешника, ибо тому, кто начал убивать с помощью злокозненной магии, нет места на небесах.
И раскаяние, даже если я слышал его, ничего не могло изменить в естественном ходе вещей. Я не любил пытки, не применял их самолично ни разу, но знал, что этот день настанет, и приблизит его женщина. Ведьма, которая и не подумает признать вину добровольно.
Одна из них была сейчас передо мной. Красивая, темноволосая, с алыми губами, белоснежными зубами и манящим взглядом голубых, как мой аквамарин в перстне, глаз. Я впервые почувствовал, что хочу поверить в её скудные оправдания. Вероятно, всему виной моя природная магия, имевшая сродство к её дару.
Моя мать была ведьмой, мне передалась её способность к камням, я умел их слушать и использовать, когда имел дело с чем-то природным, стихийным, как буря по весне или наводнение во время разлива рек. В этом доме я взывал к силе аметиста на серебряной цепочке.
Враг не сможет нанести мне удар исподтишка, но ведьма попыток к тому и не делала. Никакого воздействия на свидетельницу, кого я притащил с собой не только ради эффекта неожиданности и отнюдь не для соблюдения протокола очной ставки, но для того, чтобы виновная захотела показать на этой Джеральдине свою силу. Например, заставить её молчать или путаться в мыслях, со стороны несведущему будет казаться, что свидетельница оговаривает несчастную хозяйку.
Снова мимо! Не ожидал такого притворства от ведьмы, чьи способности почти безграничны. Сложно поверить, что имея доступ ко многим дарам клиенток, она не присвоила их себе. Вероятно, отчасти догадка верна.
– Это все записи?
Мой помощник пересчитал тетради и показал ладонь с растопыренными пальцами. Пять.
– Негусто для многих лет практики. Или за одно превращение дамы готовы платить столько, сколько стоит целый дом со слугами?
– Сто зольденов – такова плата, как установлено гильдией, – нехотя отозвалась хозяйка, стоявшая у раскрытого окна со скрещёнными на груди руками. Кисти белые, кожа гладкая, отполированная, должно быть, мягкая на ощупь. – За любое дело одна плата. По правилу так, я законопослушна.
– У мужчин-магов такого правила нет, – произнёс я спокойно, желая вызвать её на откровенность. Лжи в её словах я не ощущал, только горечь, но это не означало, что она не прячет истину в глубине почти синих, сверкающих как огранённые драгоценности, глаз. Дались мне её глаза!
– Конечно, нет, каноник. У них гильдия настоящих Магов и ведьмаков, тут особый подход к каждому случаю надобен, а для Добронравных магических сущностей и сто зольденов сойдёт.
Злится. Я бы тоже на её месте негодовал, но я стоял по другую сторону, значит, считал установленный порядок справедливым. Усомнишься в истине – и ты уже встал на кривой путь.
– И всё же вы живёте на широкую ногу. Вот этот камин, к примеру, из белого мрамора? Вполне мог бы стоять во дворце сиятельной особы.
Я остановился напротив шкафа со стеклянными створками. В нём хранились особые способности, такие на вес золота в империи, жаль, что их нельзя проста так изъять. Потеряют силу. Такую коллекцию и за пять лет заново не собрать!
– Мне платит гильдия. Ещё тридцать зольденов в месяц. И её высочество Шалия, двоюродная племянница императора, тоже подкидывает на булавки бедной сироте. Благотворительность – добродетель, каноник.
– Безусловно, особенно для того, на кого она проливается, госпожа Виндикта.
Я вызывал её на гнев, но не добился успеха. Самообладание она стащила у какой-то несчастной дурочки, отдавшей его за красивую мордашку, или это у неё от Бога?
А голос – просто чудо. Бархатный, грудной, без писклявых верхних нот. Совершенство внешне, она скрывает гадкую сущность, которая лишь червям по нраву придётся? Я использован камни, сжимал аметист в кармане, касался, будто невзначай, аквамарина в кольце, и ничего не видел.
Тогда попытался задеть хозяйку побольнее. Пусть не стоит с видом оскорблённой добродетели, а явит гнилую сущность. Те, кто пользуют злокозненной магией, могут притворяться кроткими, но недолго.
И не в том месте, где этой магии пруд пруди. Среди безобидных склянок может оказаться зелье оборота, запрещённое со времён Первой смуты, или эликсир, вызывающий помутнение рассудка. Я проверю, но позже, до склянок просто так без приказа главы Святого ордена не дотронуться.
Слишком дороги дары, заключённые в них. Бесценны. И она это знала. Наслаждалась моей беспомощностью и улыбалась, глядя, как я кружу вокруг закрытых шкафов и ничего не чувствую.
В мастерской, как хозяйка называла своё хранилище чужих способностей, я изъял все записи. Просмотрю в отделении, когда покончу с телом усопшей и отдам приказ на захоронение. Тело хранит след убийцы, некромант должен помочь вытащить его, пока тот не истаял. А убитый горем муж подождёт, пока утешится объяснениями компаньонки погибшей жены. Джеральдину Оливерс я отпустил, пока она мне без надобности.
В её отсутствие нам с хозяйкой стало легче дышать.
– Вы принимаете всех, кого рекомендует гильдия?
– Нет, каноник. Обычно её высочество находит мне клиенток.
– И они тоже проливают на вас свою добродетель? Оказывают посильную помощь сиротке?
Не выдержала. Нахмурилась и опустила голову, будто раздумывала, чтобы такое ответить. Как объяснить незваному гостю, что запретить делать подарки она не вправе, это оскорбление для дарителя.
– Я всё понимаю, госпожа Виндикта. И мне это неинтересно.
– Но вы спрашиваете, каноник.
В мастерской мне было не по себе. Будто за нами наблюдают сотни глаз, а я не в силах отстраниться и установить защитный барьер. Иллюзия от непрошенных визитёров, чтобы не задерживались.