Страница 38 из 111
О пребывании Лосева здесь никто, ясное дело, не помнит, да и в доме за столько лет сменилось множество обитателей 5. Удивительно, что жилище это в хорошей сохранности и являет, кажется, вполне первозданный вид. Только крыша явно подновлялась да вот балкончик на уровне чердака недавно разобрали, по ветхости пришлось убрать красоту. Кстати, о красотах. Домик располагается весьма нестандартно, если сравнивать его с другими строениями по улице Фрунзе. Он как бы отступает в глубь сцены, в сторону от линии общего ранжира, теснимый по направлению к дивьегорскому горизонту извилистым ручьем. Этот безымянный приток Кумсы образовал под окнами избы локальный, можно сказать, для домашнего употребления пейзаж со своею лужайкой у плавной водной излучины (слегка подпорчена заболотиной) и склоненными деревами по берегу. Если Алексей Федорович имел возможность выбирать свое медвежьегорское пристанище, то он выбрал лучше некуда. Сейчас трудно судить, точно ли это тот самый особняк, та самая хибарка или даже банька, о которой столь часто упоминалось в письмах Лосевых. Не исключено, к примеру, что рядом с ныне сохранившимся домом действительно было когда-то еще некое строение, его и сдавали внаем. Но в любом случае адрес, пейзаж, само место на фоне Дивьей горы, бесспорно, те самые. Именно здесь родилась значительная часть философской прозы Лосева, полной страстных, а когда и горьких размышлений о судьбе Родины. Здесь же были написаны некоторые главы его фундаментального труда «Диалектические основы математики». Рукопись удалось опубликовать лишь недавно, спустя 60 лет, она составила большую часть шестого тома собрания сочинений мыслителя 6. И создавалось все это урывками (надо ж еще драться за Канал), под угрозой неуклонно надвигающейся слепоты и с постоянно-тяжким грузом ожиданий, не отпускающих сердце (то-то еще будет?!). Именно здесь после лагерных мытарств соединились два любящих человека, «после стольких мук и слез, после стольких надежд и ожиданий» — так писал Лосев жене, уже перебравшейся в Москву для хлопот, сам все еще оставаясь здесь, на Медвежке.
«И куда не пойду, везде ощущаю какую-то тайную надежду на что-то большое и чудное, и везде вижу тебя, твой тонкий и высокий стан, твою измученную, чуткую душу. И этот мост с дырками и вечным корявым, нелепым железом, которое все еще лежит там ни к селу ни к городу, и это толстое неуклюжее бревно, которое мы с тобою так-таки и не перепилили, и это озеро, и эти погашенные зеленые тона лесных ландшафтов, и эти баночки, и эти две бутылки керосину, и эти гудки „тю-тю-тю-тю-тю“ — всё, всё, вся Медвежка наполнена тобою, звучит тобою, и куда ни пойду, везде вижу твой ласковый, улыбчивый лик и чую твою ласку, твою нежную, и вечную, и веселую, и трепетную ласку»… 7
В архиве Лосева сохранилось еще немало писем, которые до сих пор не публиковались. Они уходили отсюда, из домика в Арнольдовском поселке с видом на гору Дивью, когда чета Лосевых (сначала оба супруга, потом только Валентина Михайловна) еще носила мету з/к, то есть состояла в рядах многочисленных заключенных каналоармейцев 8. До освобождения предстояло еще многое претерпеть. Корреспонденция адресовалась на улицу Коминтерна (бывшую Воздвиженку), дом 13, квартиру 12, в тот самый родной московский дом, где оставались милые старики — родители Валентины Михайловны. Эти красноречивые документы эпохи, полные драгоценных бытовых частностей и хранящие свидетельства общей для многих драмы ГУЛАГа приводятся далее в качестве приложения. Здесь отобраны те письма, в которых так или иначе упоминается домик у горы Дивьей. Мы позволили себе снабдить их рядом примечаний для разъяснения тех или иных реалий, в них упоминающихся. Но одну мысль, важную особенно для молодой читательской аудитории, хотелось бы подчеркнуть прямо сейчас. Дело в том, что при чтении медвежьегорских посланий кому-то может померещиться едва ли не идиллическая картинка — как хорошо, мол, устроились Лосевы. Хорошо — понятие слишком относительное. Не нужно забывать, что авторы писем еще совсем недавно томились в концлагере, а потому самые пустяковые признаки обретенной (опять-таки, относительной) свободы казались им едва ли не свидетельствами рая на земле. Письма, кроме того, адресовались пожилым и ранимым людям, которые печалились о судьбе своих детей — повернется ли рука писать им всю правду. Да и запрещено было излагать эту самую правду, т. е. раскрывать реальные условия жизни строителей Беломорканала под недреманной заботой карательных органов. Письма проходили цензуру. Наконец, неплохо бы задуматься и над тем фактом, каково было жить тогда на воле, если керосин и молоко удавалось покупать только в закрытом распределителе Белбалтлага (Медвежьегорское отделение которого считалось самым привилегированным во всем ГУЛАГе), а продуктовые посылки впору было слать в полуголодную Москву, уделяя долю из пайка строителя. Печальны эти разъясняющие подробности, однако, увы, необходимые.
Письма Лосевых к М.В. Соколову и Т.Е. Соколовой из Арнольдовского поселка
1.
6 октября 1932 г.
Милые, родные, ненаглядные наши мама и папа, целуем Вас несчетное число раз. Мы живы, здоровы, живем все в той же хибарке, где жили с папой, когда он приезжал на свидание. Сегодня получили от начальника строительства разрешение на совместное проживание на частной квартире. Боимся, что зимой в той избушке-бане будет холодновато и сыро, ищем комнату потеплее. Родные, надеемся, что Вы теперь, после приезда мамы летом и папы осенью, стали спокойнее за нас; работаем по-прежнему. Из вещей ничего не посылайте пока. Ал. Фед. получил теплую ватную телогрейку здесь и теплые брюки. У меня тоже все есть. Только вот, если платье мне из шерстянки, которую папа привез. Из съестного немного не хватает жиров. Это уж я такая ненаедная. Если пришлете немного масла и манной крупы — спасибо скажем, я особенно. Если масло дорого, а сало дешевле, то я ем и сало теперь. Желудок поправился, оказывается могу есть сало. Долго не писали, все ждали, как выяснится с нашей дальнейшей жизнью. Привет всем знакомым, кто помнит. Портянки и проч. все получили. Спасибо. Как мама? Не собирается ли на свидание? Да далеко ехать. Может поближе когда-нибудь будем. Тогда уж что ли? Как Ваши дела и хлопоты? Берегите себя, не волнуйтесь, не беспокойтесь о нас. Теперь мы вместе.
Если трудно Вам с деньгами, то ничего не присылайте. Рояль хорошо бы продать. Вам было бы легче, да и место не занималось бы. Нам денег пока не надо, но недели через две-три можно бы послать рублей по 15 на меня и на Алешу. Адрес наш прежний: Медвежья гора Мурм. ж.д. Белбалтлаг 1-ый лагерь женрота мне.
Валя.
2.
[середина октября 1932 г.] 1
Милые, родные мама и папа, что же это от Вас ничего нет. Только одну открытку получили после нашего приезда и больше ничего. Очень беспокоимся.
У нас события необыкновенные. 7-го числа утром получили разрешение на частную квартиру от начальника строительства. Были очень обрадованы и успокоены, что зиму будем жить вдвоем, или если не зиму, то месяц-два, а потом на Москву-канал, где опять-таки будет действительно это разрешение. Написала Вам в тот день письмо.
Недолго было наше спокойствие. В тот же день вечером сообщили нам, что Ал. Фед. освобождается. Проверили — правда. По постановлению Коллегии ОГПУ в Москве от 7 сент. 1932 г, во изменение прежнего постановления, освободить немедленно, но… Вот тут-то и начинаются всякие но. Дали минус двенадцать, т. е. нельзя жить в целом ряде областей. Самые близкие места к Москве — это Поволжье: Самара, Симбирск и проч. Главное же это то, что обо мне пока ничего нет. И вот теперь положение нелепое. Медгора, где мы сейчас, область пограничная, здесь Ал. Фед. жить нельзя, да и меня могут каждую минуту перевести в Дмитров, ехать ему одному тоже чудно. Глаза у него нехорошо видят, куда он один денется. Кроме того, будет амнистия скоро общая и наша Белбалтлаговская 2. Надеемся, что ограничения снимут и мы сможем поехать, если не в Москву, то близко куда-нибудь, в Александров, Тулу или в этом роде. Не хочется поэтому уезжать до амнистии.