Страница 9 из 83
Она постарела, это Босой заметил сразу. В русой все еще толстой косе прибавилось седины, у глаз стало больше морщиной, а исхудавшие руки обтягивала бледная обветренная кожа. И все же это была она, та самая женщина, что прошагала в свое время десятки километров с малышом на руках, пока не нашла подходящий для жизни поселок. Она укладывала его по вечерам спать, а сама по полночи шила и стирала для всех соседей, потому что днем безвылазно работала в поле.
Босой помнил, какими темными бывали круги под ее глазами по утрам, и как он, еще не понимая, что творит, с утра капризничал, отказываясь есть надоевшую пшеничную кашу на воде и требовал вареных яиц или на худой конец яблок, для сладости. Он был уверен, что мама из вредности не дает ему вкусняшек, просто за то, что он неделю назад порвал штаны. Стоит поплакать — и она разжалобится. И он плакал, и круги под глазами у мамы становились все темнее.
Даже сейчас они были меньше, хотя прошло с тех пор больше полутора десятков лет, шесть из которых она провела в скитаниях в компании с работорговцами.
Он застал ее во дворе фермы, у корпуса, который служил для приезжих гостиным домом. У ее юбки крутились ребятишки. Сердце Босого замерло было от радостной неожиданности, но он быстро сообразил, что большинству из них намного больше пяти лет, да и были они все разные, как на подбор.
А еще у каждого из детей на шее темнела рабская татуировка. А у мамы, вопреки ожиданию, ее не было.
Босой едва удержался, чтобы бросится вперед. Хотелось как в сказке про маленького мамонтенка, как в детских мечтах, побежать к матери с радостным криком, раскинув руки, уткнуться с разбегу ей в грудь и долго стоять так, и молчать, чувствуя на лице ее слезы.
Слишком много людей вокруг. Слишком Босой стал высокий, чтобы зарыться маме в грудь. Слишком взрослый, чтобы бежать, раскинув руки. Слишком много произошло за последние дни, чтобы изображать из себя мальчишку.
А вот мама побежала к нему, не раздумывая, и когда утонула в его руках, заплакала навзрыд, даже не пытаясь сдерживать.
Босой тогда подумал, что это не только от счастья встречи. Ей наверняка уже рассказали, и что он неподалеку, и что искал ее все долгих шесть лет, и кто он такой теперь и на что способен. Разве не удовольствие это для матери — поплакать на груди взрослого сына, который если уж не главней всех вокруг, то уж точно — сильнее?
А потом был долгий разговор, и Босой не знал, что стоит рассказывать матери, а о чем стоит и помолчать. Вроде бы все делал как нужно, и людей без повода не обижал, и себя не давал в обиду, не воровал, в кабаках все до нитки не спускал, а все же слишком многое было не для материнских ушей и даже не для женских. Натерпелся уже издевок от Рины.
Мама же и подавно не редко прятала глаза и, начав истории, так их и не досказывала. Босой не настаивал. Этого он и боялся больше всего — слушать, как много всего плохого произошло с мамой за время разлуки и сжимать кулаки в бессильной злобе. После драки не навоюешь.
Не бросаться же в поиске каждого, кто за шесть лет ее обидел и ушел безнаказанным?
Чтобы не торчать на глазах у всех, они ушли гулять вдоль озера и прошагали почти до самого заката. Казалось, они говорили о многом, но главный вопрос Босой решился задать, только когда они уже подошли обратно к ферме.
— Мам, я рад, что так получилось, но почему… — он показал на ее шею.
Когда-то одна только мысль о том, что матери нанесли татуировку рабыни приводила в его в бешенство. Он шел не просто освобождать мать. Он шел убивать. Стереть с лицо земли всех, кто посмел поднять руку на самого дорого ему человека, не гнушаясь по дороге и другими работорговцами.
И вот теперь отсутствие позорного знака казалось ему чем-то пугающим, способным заново все изменить.
Мать замялась, явно не желая отвечать прямо.
— Стрыга узнал меня. Когда-то мы были знакомы.
— И ты была свободна все эти годы?
— Не то, чтобы все, и не то, чтобы свободна. Но можно сказать и так.
— Тогда почему не ушла? Почему не вернулась домой?
Вместо ответа, мама подозвала щуплую девчонку лет пяти, с редкими белесыми волосами на голове и следами лишая на плечах.
— Посмотри на нее. Ее зовут Катя. Мы забрали ее в одном из поселков. За так забрали, никому не заплатив. Знаешь, кажется, ее кто-то подкармливал, и где-то она жила. Вроде бы, в дырявом сарае. Ее и по имени не звали. Говорили — «эта». Звучит ужасно, правда? Но у каждого в том поселке — своя судьба и свои причины иметь холодное сердце. В поле не прогоняли — и ладно. «Этой» жилось там очень плохо. Ее мать считали ведьмой, женщиной распутной, больной и грязной. И когда она умерла, «эту» не захотел брать в дом ни один сельчанин. Они считали ее проклятой. Теперь ее снова зовут Катя. У нее есть друзья.
— И татуировка рабыни, мам.
— Да, татуировка. Стрыга никого не кормить просто так. Ее содержание должно окупиться.
— Окупиться? Она же ребенок.
— Ты хочешь стереть ее татуировку? И что дальше? Придется оставить ее где-то, в ближайшем поселке. И кто ее будет кормить, замарашку? Ей нужен уход и лечение. Ее нужно учить даже не читать и писать, ее нужно учить разговаривать. Ее мать не особенно следила за дочкой. Пока она рядом, я по крайней мере уверена, что у нее все хорошо.
— Это ты называешь хорошо? Без права на саму себя? Без свободы? Ты учила меня совсем другому: гордости, чести, самостоятельности. Учила меня быть сильным несмотря ни на что. Это же была ты? Да, это была ты. И что ты говоришь сейчас?
— Это была я, мой, ласточкин птенчик. Именно потому, что и раньше знала Стрыгу и таких как он. Но не у всех была мама, которая бы рассказала, как жить. И не у всех хватает сил, чтобы сделать все, как хотелось в детстве.
Босой невольно оглянулся на Зою. Они с Риной кормили с ложки сидящего на лавке и бесцельно смотрящего в пустоту Винника. Старику с каждым часом становилось лучше, но в глаза ему было лучше не смотреть.
Зоя старательно делала вид, что увлечена своим занятием, но Босой чувствовал на себе ее брошенные украдкой взгляды. Она завидовала. Она тоже хотела бы встретить маму, обнять ее, проговорить весь день и остаться с ней жить, навсегда.
Босой представил, какой счастливой была бы Зоя, и вдруг понял, что значило для него отсутствие у мамы татуировки. И чем это ему грозит.
— Мам, ты не пойдешь со мной?
— С тобой? — мама посмотрела удивленно. — Зачем?