Страница 71 из 83
Босой предпочел бы последнее. Перспектива позволять чуждым его телу электронным частицам думать за него, диктовать ему, что и как говорить, и какие поступки совершать, казалось чем-то неправильным и очень опасным. Особенно после слов Триста сорок пятого о том, что носители нанитов по прошествии времени неизбежно перестают быть людьми.
Рина повернулась на бок и зарылась лицом ему в шею.
— Говори уже. Есть что-то?
Они оба подозревали, что за ними наблюдают, и что наблюдатели эти без труда прочитают слова по губам. Поэтому он поцеловал ее и говорил прямо во время поцелуя.
— Интеллект. Сразу два. Маскировка. И три мелких навыка: математика, геометрия и инженерия. Понятия не имею, зачем они нужны, но пусть будут.
Прогресс навыка Обман подскочил сразу на пару процентов. Наниты приняли допущенную им недосказанность как значимую серьезную ложь. Рине стоило знать о наличие у него активируемого навыка Соблазн, да еще сразу второго уровня, но разговаривать об этом и объясняться сейчас не хотелось, чтобы не портить момент.
Рина, точно также не отрываясь от него, прошептала:
— У меня Интеллект, Интуиция, и все навыки стрельбы растут как на дрожжах. Тут потрясающее стрельбище. Можно настраивать все, от силы ветра до фирмы производителя прицела. За два часа я отстрелялась из такого количества винтовок, что не видел в своей жизни даже, наверное, отец.
— У них тут столько оружия?
— О, нет. Физически оружия нет, только приклад и спуск. Остальное все электронное, но условия воссозданы так реалистично, что мгновенно забываешь, что ты не на охоте в горах, а в небольшом, три на шесть метров, помещении. Там есть даже беговая дорожка, чтобы стрелять набегу или после высокой нагрузки.
— Прокачивать стрельбу, не растрачивая патронов — это мечта.
Рина кивнула.
— Восхитительный тренажер. Жила бы здесь и жила. Хотя, знаешь, у меня от их улыбок мурашки по коже. Я молчала, но я согласна с Зойкой. С их рожами что-то не то. Но какие бы они ни были придурки, это сейчас идеальное для нас место. Тихо. Спокойно. И невероятные условия для развития.
Босой усмехнулся.
— Нас пригласили только на сутки. И четверть от них уже прошла.
Рина чмокнула его в щеку, вскочила на ноги и в миг натянула на себя рубашку и штаны.
— Так чего мы сидим? Я на стрельбище, а ты найди Зою и Винника, узнай, как у них дела и дуй в библиотеку. Подозреваю, программа не зря тебя туда отправила. Давай проведем оставшееся время с пользой! Хотя, знаешь, честно говоря, я бы осталась здесь хотя бы на полгодика. Старый хрыч знал, что предлагать нам в награду. Может быть удастся сделать для них еще что-то?
Зоя рисовала углем. Поначалу Босому показалось, что это настоящий уголек, из костра, но потом он рассмотрел, что в руках у нее ровный черный цилиндрик, а рядом на столике — картонная упаковка еще с десятком таких же. И один уже исчерченный до основания огрызок.
Позади девочки сидели шестеро Созданий: мужчины и женщины — и перед каждым стоял свой мольберт. Они тоже рисовали, красками. На дилетантский взгляд Босого, намного лучше, чем Зоя, и все же они смотрели не на свои незаконченные эскизы, а на ее работу на огромном чуть меньше метра в ширину листе плотной бумаги.
Рисунок, в отличие от всех предыдущих творений девочки, состоял не из черточек и завитушек, непонятно как складывавшихся в целостные образы. Зоя писала как настоящий художник, создавая на бумаге внятный и целостный мир. В него не требовалось верить или не верить, он существовал сам по себе, окном в отдаленный кусочек реальности.
Весенний ледоход вспучивал реку тяжелыми льдинами. Темно-синие громадины наползали друг на друга, смерзались и ползли вниз по течению тяжелыми глыбистыми торосами.
Притертые к берегу, ледяные великаны наползали на песок, и вставали намертво, позволяя смельчакам, презревшим восставшую из зимнего плена стихию, ступить на себя, набрать воды или выполоскать белье.
Те, что пугливее, жались к берегу, обходясь водой вперемешку с песком и поднятой со дна мутью.
Взошедшие же на хрупкий напитанный влагой лед рисковали не только замочить сапоги, но и самой жизнью. Стоило оступиться, соскользнуть, и черная как смоль вода смыкалась над головой, щипала кожу ледяными щупальцами, оглушала, ослепляла и утягивала в бездну.
Если вдохнуть в этот момент, впустить в себя парализующий холод, смерть ухватит за горло и уже не отпустит. Спасение — в борьбе, отчаянной, изматывающей, вытягивающей силы быстрее, чем непосильный груз на горной вьющейся вверх к облакам тропе.
И все же цеплявшаяся за льдину женщина не собиралась сдаваться. Она хваталась за лед, карабкалась, протягивала руки в поисках опоры, соскальзывала, невольно погружалась в воду, но находила в себе силы вынырнуть, и снова карабкаться по ускользающей из-под рук глади.
На ее волевом лице не было страха, только отпечаток изнуряющей схватки за жизнь. Одежда ее намокла и потемнела. Волосы сбились в тонкие липкие пряди. Глаза темнели на фоне синеватой от холода коже, но в них все еще горела неукротимая ярость, которую знают лишь люди, не привыкшие сдаваться. Никогда.
А еще в них пряталась затаенная злость на людей, что стояли на берегу, сливаясь с кустами и деревьями. У человеческих фигурок не было лиц — только руки и ноги, и голова. Нельзя было понять, видят ли они погибающую женщину, и все же они были виновны.
Все они были сами за себя. Погруженные в собственные дела и проблемы, испугавшиеся стихии, они остались на берегу и не шагнули на лед вместе с матерью Зои, не следили за ней взглядом, не оглядывались, равнодушные к подстерегающей ее опасности.
И если завтра на синий лед ступит кто-то еще, они по-прежнему будут смотреть в другую сторону, и точно также не заметят, и потеряют, упустят еще одну жизнь.
Босой бы не поручился, что мама Зои в момент борьбы со льдинами размышляла о человеческом равнодушии. Но об этом точно думала сама Зоя, когда ее рисовала: о страшном в своем безразличии мире, о сонме безмолвных неподвижных фигур на берегу, что не могли, не имели право упустить то мгновение, когда еще можно было помочь. А еще о том, что никто из виноватых в смерти матери и сам не имеет право зваться человеком, а значит и не имеет права жить.
Потому и нарисовала она их такими: сумрачными, безличными, сливающимися с береговыми зарослями.