Страница 21 из 45
Кажется, у него был пунктик, насчет восточных немцев. Он уже волновался и размахивал руками, хотя в одной руке у него был пакет, а в другой – дипломат. Это напоминало мне разговоры на кухне у тети Зины, когда приходили ее подруги и начинались споры о Советском Союзе, перестройке, коммунизме, демократах и Сталине.
– Мы – бедные родственники, фройляйн Регина! Мы должны кланяться и благодарить весь мир, благодарить всех, что они спасли нас от нас самих! Что-то случилось, фройляйн?
Случилось. Пока Хельмут разглагольствовал, мы дошли до выхода, и там я увидела Валеру. Валера был не один, он был с девушкой из службы оформления перевозок. Я ее толком не знала – видела мельком и лишь успела отметить, что она очень красива и в Валерином вкусе. С Валерой я ее раньше не видела. Но сейчас сомнений быть не могло – мы налетели на них неожиданно, вывернув из-за угла. В служебном холле в этот момент никого не было, только охранник вдалеке, а охранники тут видели и не такое. Валера держал ее за талию – как же ее зовут, Лариса, что ли? -другая рука была у нее на груди и, кажется, я застала их в момент, за которым должен был последовать поцелуй, но не последовал, потому что Валера увидел меня.
Он не дернулся даже, оторвался, правда, от своей спутницы и, сделав полшага ко мне, спросил:
– А ты что тут делаешь? Выходной же. Хельмут со своим дипломатом в поднятой руке завис у меня над ухом. Расстояние до Валеры было слишком велико, чтобы выяснять отношения, не оглашая вестибюль криками. Да и вообще, стоило ли их выяснять, тем более на глазах у всех. Но я не удержалась все-таки от одного только короткого вопроса, который опередил мое нежелание устраивать публичный скандал:
– А ты?
Но дальше-то что? Сейчас он будет мне врать, я уже поняла по лицу, что сейчас он будет мне врать, я буду стоять, краснеть за него, она будет делать отсутствующий вид или смеяться надо мной, что еще хуже, а Хельмут… Черт бы побрал этого Хельмута! Если бы не он, я не приехала бы сюда и не увидела бы, ведь Валера же знал, что меня здесь не будет, а я сама пришла, сама вляпалась!.. И не дожидаясь ответа, я быстрым шагом пошла к выходу. Не здесь, не сейчас. Да и что он может мне сказать? Он ведь сказал мне уже когда-то, вскоре после того, как мы начали летать вместе: «Я такой, меня не переделаешь». Я знала, на что шла.
Опомнилась я на улице, меньше всего мне хотелось сейчас ждать Хельмута и садиться с ним в машину, но я задержалась на входе чуть дольше, чем следовало, решая, куда завернуть, налево или направо, на маршрутку или на автобус. Пока я думала, меня догнал Хельмут.
– Фройляйн, вы чуть было не убежали от меня…
– Простите.
– Это вы меня простите, фройляйн! Вы ведь позволите мне довезти вас до дома, не правда ли?
Спорить с ним было уже поздно – да и что, в самом деле… Не спектакль же устраивать. С немцем так с немцем, раз догнал. Поехали.
– Фройляйн Регина, я вас чем-то огорчил? На обратном пути поддерживать разговор мне уже совсем не хотелось.
– Нет, что вы, Хельмут.
– Может быть я… помешал? То есть если я поставил вас в неловкое положение, то я хотел бы принести извинения.
Понял он все наоборот, оказывается. Конечно, он же не смотрел на Валеру с первой секунды, как смотрела на него я. Думает, что я переживаю из-за того, что меня видели с ним. Но не объяснять же ему, что произошло на самом деле.
– Фройляйн Регина, я…
– Хельмут, может быть, вы перестанете звать меня «фройляйн»? Меня зовут Регина, вы это знаете, этого достаточно. Если вы еще раз назовете меня «фройляйн», я выпрыгну из машины!
Сорвалась все-таки. На ни в чем не повинном немце. Я же могу долго терпеть, могу – но потом вот какая-нибудь мелочь, ерунда какая-нибудь вроде этой «фройляйн» – и все, не сдержаться. Отыгралась, получается – за Валеру. Весы – не Весы, но нельзя себя распускать.
– Хорошо. Я с удовольствием буду звать вас просто – Регина.
– А что же раньше не звали?
– У нас так не принято. Обращение к малознакомой женщине по имени, без ее согласия – вот как вы сейчас это сказали – считается фамильярностью. Только у нас называют обычно по фамилии, «фройляйн Шлоссарт», например, но это не принято у вас. Я заметил, что у вас по фамилии чаще называют подчиненных, и это, кажется, звучит довольно грубо.
– Вы, по-моему, опять преувеличиваете – что у вас, что у нас. Все это у вас тоже… старомодно.
– Вы не правы, фрой… Регина. Я вполне – как это? – современный молодой человек. Я пью пиво в баре, слушаю музыку и играю в кегли. Но здесь я в чужой стране и потом… да, действительно, пожалуй, вы правы, я несколько старомоден. Меня так воспитали.
– Кто же вас воспитывал?
– Родители. Бабушка.
– И дедушка, который воевал?
– Нет, дедушка умер.
– Давно?
– В сорок седьмом году. Дедушка умер в плену. В России.
– Простите, я не хотела…
– Ничего страшного. Это было давно. Мой отец родился в сорок четвертом, и он никогда не видел своего отца. Так что это было давно, но я обещал бабушке, которая меня растила, когда я был маленьким, что теперь, когда я бываю в России, я съезжу туда, где умер мой дед. Я обещал, долго не мог выполнить и вот съездил наконец и привез оттуда некоторые вещи – нет, не вещи деда, разумеется, просто какие-то вещи оттуда – и вез их в Германию и умудрился потерять в аэропорту! Вот поэтому я так был огорчен и так благодарен вам, что вы помогли мне найти этот пакет.
Ну вот теперь понятно. С матрешками я попала впросак. Понятно, чего он так переживал. Ладно, переключимся со своих проблем на чужие.
– Я рада, Хельмут, что все нашлось.
– Я тоже рад, и рад, что вы рады. Но, по-моему, вы все-таки еще не очень рады, Регина. Мы уже почти приехали. Вы очень торопитесь домой?
– Нет.
– Может быть, вы не откажетесь немного посидеть со мной?
– Посидеть?
– Посидеть в ресторане? Сейчас как раз время ланча. Я был бы очень рад провести в вашем обществе еще какое-то время. Обычно я обедаю с партнерами, но сегодня у меня выходной, и я должен буду обедать один. Вот тут, на Морской, есть очень неплохой ресторан…
В общем, после всего, что произошло, почему бы мне не сходить в ресторан.
У него выходной, у меня выходной… Да любая бы пошла не раздумывая. И что мне тут думать-то? Что я сейчас – откажусь и поеду домой, переживать и готовить обед на плитке? Я же не на свидание с ним иду, Валере я не изменяю – как сейчас изменяет мне он, скорее всего.
– Хорошо, Хельмут. Я тоже буду рада.
– Ну вот видите, – говорит он и смеется, припарковывая автомобиль, смеется, высоко запрокидывая голову и обнажая острый кадык, – мы с вами все время радуемся. Вам никто никогда не говорил, Регина, что вы похожи на польку?
– Нет, Хельмут, не говорил.
– И вы не полька?
– Нет, Хельмут, не полька!
– Но вы все-таки похожи на польку!
– А что, это хорошо или плохо?
– Очень хорошо! У нас считается, что польские женщины очень красивы! Вы красивы, Регина, и вы похожи на польку!
Мне вот всегда казалось, что польки – это как раз те самые высокие блондинки, которые нравятся Валере, а не маленькие брюнетки, как я. Но кто их знает, этих немцев – какие они в их представлении, эти самые польки.
Через несколько часов он привез меня к моему дому. Спасибо этому Хельмуту – без него сегодня было бы совсем плохо. Обед был хорош, тем более что в ресторанах настоящих я еще и не бывала ни разу. Можно было бы похвастаться – было б кому. На прощание договорились даже сходить когда-нибудь в театр – он сказал, что давно хотел побывать в Мариинке, но все некогда да и не с кем. Я пообещала. С тех пор как я закончила колледж, ни разу не была в театре, не до того было.
– Хотя вряд ли это удастся осуществить так скоро. Я через неделю улетаю домой и вернусь, наверное, не раньше чем через месяц или даже позже.
– Через неделю – это когда?
– Двадцать восьмого. Рейс в 16.30.
– Наш рейс. Ну, значит, еще увидимся. Что же вы все «Аэрофлотом» летаете, у вас же «Люфтганза», она круче.