Страница 20 из 45
В принципе, у нас, конечно, есть в аэропорту свой стол находок. Но он-то был не в аэропорту и не скоро мог там снова появиться. Он переживал, пакет был небольшой, мог легко потеряться, а он был измученный, смешной и со своими соломенными волосами, крупным носом и чуть ли не торчащими ушами выглядел моложе своих лет, хотя явно старше меня лет на пять-семь, если не больше, но в некоторые моменты совсем как подросток. Руки разлетаются во все стороны, походка скачущая, движения быстрые – не человек, а недоразумение, я даже не помню, чтобы видела раньше таких немцев. В общем, мне его стало жалко, и я пообещала, что сделаю, что смогу. Из Берлина прямо при нем позвонила в Пулково, попросила поискать и отложить для меня, если найдут. И дала ему свой телефон, чтобы позвонил, спросил, нашелся ли, – не мне же ему звонить. Рабочий дала, но нас же там никогда почти не бывает, все в рейсе, так что пришлось и домашний дать. На сем мы и расстались.
Пакет нашли и отдали мне. Я даже не проверяла, что там, отдала начальнику смены, и пакет лежал у него в кабинете, в шкафу, ждал немца. Немец звонил, спрашивал, радовался, что все в порядке, просил сохранить, обещал приехать… Можно было попытаться подловить меня в Берлине, но мы в этом месяце больше не летали в Берлин, а он сам сказал, что приедет по делам. И вот теперь приехал-таки. А пакет-то в Пулково, а значит, теперь в Пулково с ним тащиться.
– Хельмут, цел ваш пакет, но только он в аэропорту. А у меня сегодня рейса нет, я там не появлюсь. Может быть, послезавтра? Рейс в 8.30. Я понимаю, что это рано, надо будет к семи приехать, потом мне будет уже не до этого.
– Послезавтра? – переспросил он с забавным акцентом, слегка растягивая слова.
– Да. Хотя нет, погодите – начальника не будет, а ключ от кабинета только у него.
– А сегодня там есть ваш начальник?
– Сегодня есть.
– Может быть, мы поедем туда сегодня? – В голосе этакое характерное железо, как почти всегда бывает у иностранцев, если они, конечно, не слависты с многолетним стажем (таких тоже видела). – У меня есть машина, я заеду за вами и отвезу вас потом туда, куда вы скажете. Вы не заняты, вы не очень заняты?.. Я был бы вам очень… обязан.
Я подумала секунду и согласилась. Просто я не люблю сидеть одна в этой своей комнате с зелеными стенами, а планов на сегодня у меня никаких больше не было.
Он заехал за мной на японской – «Хонде», что ли, – зеленого цвета. Я высматривала его в окно – когда появится во дворе; (он убедил, что сориентируется в городе и все найдет). Разумеется, и Алена Яковлевна машину заметила и не преминула поздравить с хорошим приобретением. В ее глазах я, конечно, тоже была почти проститутка, раз стюардесса – правда, тут меня не ругали за это, а относились с пониманием. Не хотелось разочаровывать: сколько можно объяснять, что ты не верблюд, людям, с которыми вообще разговаривать не хочешь. А тут как раз повод! Пусть думают, что у меня куча любовников-иностранцев, что мне, жалко, что ли?! Пусть тешатся. Тут большой город, тут никто никого не знает, тут нет мамы с папой, да все равно мне, кто что обо мне подумает.
И подумают ведь! Потому что у машины он меня ждал с букетом цветов, во-первых, а во-вторых, подарил в бархатной коробочке маленькую скромную брошку: брошка была настолько скромной, чтобы не выглядеть неприлично дорогим подарком. Маленький жук довольно веселого вида полз куда-то по травинке, блестя перламутровыми глазами – такую штуку хорошо на лацкан пиджака приколоть. И жук, и травинка были сделаны из зеленой яшмы. Мой камень, камень Весов – так что подарком я осталась очень довольна. С умом и со вкусом. Благодарность за хлопоты. Переживать из-за него я не стала.
Поехали в Пулково, по дороге обсудили, чем он занимается. Инженер, работает в питерском представительстве какой-то фирмы, наездами бывает здесь – поставка и наладка оборудования. Зовут Хельмут Забрисски, родился в Восточном Берлине, успел закончить школу и институт еще при ГДР, думал, что будет работать в военной промышленности, но после падения стены друзья помогли устроиться спецом в западногерманскую процветающую компанию. Повезло! Ничего особенного, обычный светский разговор – по-русски, разумеется. Немецкого я не знала – а к чему мучиться с английским, раз для него лишняя практика.
Доехали быстро, пришли к начальнику смены, Хельмут предъявил документы, еще раз поблагодарил, и пакет ему выдали. На прощанье оставил начальнику смены бутылку коньяка из «дьюти фри». Когда мы вышли, я не удержалась от вопроса:
– А зачем было дарить коньяк? Это не обязательно, он ничего для вас не сделал вообще.
– Я веду дела с русскими уже давно. Всегда лучше поблагодарить, на всякий случай… Иначе это будет… невежливо.
– Ну уж не настолько невежливо – спасибо же вы сказали!
Я не очень любила этого начальника смены, и коньяк показался мне совершенно лишним.
– Никогда не знаешь, что у человека… внутри. Что он думает, когда улыбается тебе. Мне еще не раз и не два летать через этот аэропорт. Вдруг начальник вашей смены подумает, что я недостаточно благодарный немец? Вдруг он вспомнит, что его дед воевал с моим дедом? Вдруг он захочет поделиться своими мыслями о неблагодарном немце с начальником таможни – они ведь наверняка друзья, а начальник таможни захочет наказать меня за моего деда и устроит мне, как это говорится, шмон на три часа… Я опоздаю на самолет, и у меня сорвется контракт.
– Вы преувеличиваете!
– А вы преуменьшаете, фройляйн. Скажите, может такое быть, что я покажусь вашему начальнику недостаточно благодарным немцем?
– Может, наверное…
– Вот видите. Зачем мне это надо? А бутылка коньяка ничего не стоит, у меня полный багажник этих бутылок для представительских целей, за счет фирмы. Я знаю точно одно – если уж ты появился где-нибудь, оставляй о себе хорошее впечатление. Вам для этого достаточно только вашей очаровательной улыбки, а такому немцу, как я, лучше носить с собой бутылки коньяка.
– А вы психолог!
– Я прагматик, фройляйн. Я бизнесмен. И еще я знаю, что самый надежный способ не оставить о себе дурного впечатления – это не появляться там вовсе. Я не должен был опаздывать на самолет, но для этого мои русские партнеры должен были бы быть более пунктуальны. Я не должен был забывать пакет, но для этого у меня должна была бы быть более холодная голова, а у меня ее нет, хотя я немец. В результате – одной бутылкой коньяка меньше.
Про цветы и подарок мне он умолчал.
– Но у всего этого есть своя хорошая сторона, фройляйн Регина, я познакомился с вами.
– А ваш дед правда воевал?
– Разумеется, фройляйн. Как и ваш дед. Как и любой дед.
Мой дед не воевал, он был слишком мал тогда, воевал прадед. Но я промолчала.
Он истолковал мое молчание по-иному -как нежелание поддерживать этот разговор.
– Простите, фройляйн Регина, что я затронул эту тему. Мы, немцы, настолько привыкли в России к разговорам о нашей вине, что начинаем их даже тогда, когда не просят. Это скучная тема для молодой барышни… девушки.
– У вас очень… Очень странный язык, Хельмут. Так, как вы говорите, сейчас уже редко говорят.
– Архаичный язык, да? Вы очень наблюдательны. Мне это уже не раз говорили. Тому виной мои учителя – они были старые люди. Но я надеюсь, что вы их простите.
– Да нет, что вы, мне даже нравится!
– Я рад, что доставил вам удовольствие, фройляйн. Куда вас отвезти?
– В город, а там я покажу. А скажите, неужели все немцы действительно так уж… так уж носятся с этим чувством вины, как вы?
Мы шли по коридорам к выходу. А я никогда еще не разговаривала с немцами ни на какие темы, не связанные с полетом. Интересно же, общительный старомодный немец, хотя и молодой.
– Я восточный немец, фройляйн Регина. А восточные немцы виноваты за все… Во всем! Мы виноваты перед русскими. Мы виноваты перед евреями. Мы виноваты перед западными немцами. Мы виноваты перед самими собой. Мы отвечаем за Гитлера и за штази, за Берлинскую стену и за то, что не так богаты и не так хорошо образованы, как наши западногерманские братья!