Страница 108 из 114
— Блин, Борисыч, а по-другому никак нельзя⁈ — стараясь не сорваться на крик, прошипел я. — Я чувствую себя дешевой проституткой, которую подкладывают под кого не лень!!!
— Я чувствал себя проституткой на протяжении целых шести лет: для того, чтобы ты мог тренироваться, драться и побеждать, мне приходилось прогибаться перед всеми, кто обладал хоть толикой власти, упрашивать дать тебе шанс, месяцами напоминать о нашем существовании и т. д. Да, это безумно неприятно, но результаты ты видишь своими глазами: мой прогиб перед Сухоруковой дал тебе возможность забить на обычную жизнь в детском доме и заниматься только собой; прогиб перед Рощиным позволил попасть в группу личных учеников у одного из лучших тренеров России по боевому самбо; прогиб перед Решетовым подарил возможность выступать на первенстве Москвы по боксу среди юниоров; прогиб перед Гориным всего за полгода вывел в топы Эм-один. Денис, задумайся — пока ты тренируешься и балдеешь со своим гаремом, я ношусь по городу, как ужаленный в задницу, и выискиваю тебе те самые шансы, которые гарантированно выстрелят! Смотри, Голикова дала тебе первоначальный импульс. Да, их пока всего три. Но какие! Доулан подарила переход в элиту самого раскрученного промоушена планеты. А Разумовская защитит от неслучайных случайностей, способных сломать карьеру и превратить все мечты и амбиции в дым!!!
— Борисыч, ты не представляешь, чего мне стоила одна-единственная ночь с Линдой… — начал, было, я, но был прерван таким же тихим рыком:
— Линда — молодая и красивая баба с закидонами. А мне пришлось трахать Сухорукову! И не один-единственный раз, а пять долбанных лет по два-три раза в неделю!!!
Я нервно сглотнул, ибо отказывался понимать, как он в принципе мог реагировать на нашу директрису! А он продолжал давить:
— Хочешь, покажу ее голышом, чтобы ты мог сравнить ее со своей американкой? Оля присылает мне «горячие» фотки до сих пор, надеясь на возобновление отношений и большую любовь, возносящую в высший свет!
— Не надо… — торопливо открестился я. — Мне за глаза хватает ее лица, насмерть отпечатавшегося в памяти!
Тут Комлев криво усмехнулся и как-то разом постарел лет на десять:
— Денис, Большой Спорт, Большой Бизнес и все виды деятельности, в названиях которых есть слово «Большой», это одна сплошная грязь. Тому же Алексею Алексеевичу тоже приходится прогибаться. Просто каждый из нас это делает так, как может, и тем, чем может. Будь у тебя акции, частью которых можно было бы поделиться, или связи, позволяющие надавить, я бы искал другие возможности. А так приходится подсекать тех, кто клюет на несгибаемый дух, кровь, пот и молодость…
Я закрыл глаза, уперся лбом в оконное стекло, с хрустом сжал кулаки и заставил себя выдавить три коротеньких слова:
— Где и когда?
— Здесь, в «Акинаке». В девятьсот четвертом номере. Как поднимешься. Вот ключ-карта.
— Как ее хоть зовут-то? — забрав пластиковый прямоугольник и засунув его в карман, продолжил я.
— Татьяной Павловной. Для меня. А для тебя она будет Таней, Танькой или Танюшкой. Второй в коллекции… — невесело пошутил он, хлопнул меня ладонью по плечу и, по-стариковски сгорбившись и подволакивая ноги, поплелся к выходу…
…На девятый этаж я поднялся минут через пятнадцать, после того как более-менее обуздал злость и отпросился у Горина. Прогулявшись по знакомому коридору, подошел к нужному номеру, некоторое время бездумно пялился на табличку с цифрами, а потом собрался с духом, отключил обе микрокамеры, вставил ключ-карту в щель замка и решительно толкнул дверь. Несколько шагов по темной прихожей прошел, как осужденный на эшафот, затем заставил себя развернуть плечи, переступил порог гостиной и услышал добродушный смешок:
— Что, затрахали советами?
— Де-юре поздравляли с победой. Но многословно и с лирическими отступлениями… — устало улыбнулся я, повернулся на голос и мысленно хмыкнул — на диване, стоящем у правой стены, вальяжно полулежала женщина лет тридцати пяти. С влажными волосами, разбросанными по плечам, лицом, в котором чувствовалось что-то монгольское, и в банном халате, полы которого съехали с разведенных бедер и выставили на всеобщее обозрение лобок с кокетливой стрелочкой, направленной вниз. Но Разумовской было не до таких «мелочей»: судя по белой пыльце, осевшей вокруг ноздрей аристократического носика, и горке белого порошка на журнальном столике, женщине было уже хорошо.
— За такую победу не грех и поздравить! — расфокусировав взгляд и на несколько секунд ухнув в воспоминания, заявила она и бездумно почесала промежность жестом, который подошел бы разве что небритому мужику в семейных трусах, сидящему перед телевизором с бутылкой пива в руках. А потом уставилась мне в глаза и криво усмехнулась: — Дерешься ты на редкость красиво, жестко и умно. Даже не скажешь, что в остальной жизни валенок валенком…
— В каком смысле? — процедил я еще до того, как сообразил, что женщину под дурью лучше не провоцировать.
Татьяна Павловна пожала плечами, из-за чего халат распахнулся еще немного и продемонстрировал почти две трети левого шедевра пластической хирургии:
— В самом прямом: ты батрачишь на Комлева уже шесть лет, но до сих пор искренне считаешь его благодетелем. Хотя Гешефт настолько охамел, что крутит свои комбинации, почти не скрываясь!
— Гешефт? Комбинации? — переспросил я, в основном, для того чтобы унять все усиливающееся раздражение ее бесцеремонностью, потом как-то почувствовал, что она может подкинуть информацию, которая изменит мою жизнь, и рванул воротник сорочки, ставший слишком тесным.