Страница 51 из 115
— Это не сверху стреляли! — крикнул опять капрал. — Дайте время узнать, что случилось!
В Вальтера стреляли оттуда, откуда ранили обер-лейтенанта, но Штуте нужно было выиграть время, нужно было что-то сказать, чтобы там, во второй пещере, подумали, а не хватались за автоматы. Если б из второй отозвались, было бы лучше. Но там молчали.
— Пленные никуда не денутся. Слышите? Только сидеть спокойно. Если брезент шелохнется, я пускаю весь заряд!.. — потом, не оглядываясь, крикнул назад:
— Выйдете и спросите, что произошло?
Ганс был уверен, что Вальтера хитростью выманили из пещеры. Но он не был уверен, что в этом обмане замешаны пленницы.
Гибель Вальтера и для них была неожиданностью. Откуда знать женщинам, что такое война. А нынешняя война совсем не та, про какие пишут в книгах. В ней все перемешалось и сам черт не разберет, кто и когда вынет из тебя душу.
Таджи вышла из пещеры и испуганно покосилась на брезент.
— Иди, не бойся! — Штуте знал, что девушка поймет его.
Таджи вышла на середину площадки и крикнула:
— Эгей!
Никто не отозвался.
Она прошла дальше, посмотрела наверх и увидела Гуа и Вахо.
— Не мы стреляли, Таджи! — растерянно сказал Гуа.
— Почему вы его убили?
— Нет, Таджи, честное слово, нет! — замахал руками Сахо.
— Ну, почему, почему?!
— Щадить-то их нечего, но мы не стреляли. Верно говорю.
— Кто же?
— Не знаю! — Гуа хлопнул ладонью по лбу. — Сам ничего не пойму!
— А где Тутар?
— Пошел туда, откуда стреляли. Узнаем, кто там объявился.
— А нам как быть?
Ребята втянули головы в плечи.
— Но я же говорю, что не мы стреляли! Слышишь, что ли? — Вахо в сердцах хватил кулаком по камню.
— Передай им, что мы все выясним. Только вас пусть не трогают, не то конец им!..
— Кто нам поверит, Вахо?
— Ты скажи, а если не поверят, вот!.. — Вахо выхватил из хурджина[7] гранату. — Иди, иди, не бойся. Без страха говори. Это они в плену, а не вы.
Таджи вернулась в пещеру и подбежала к Гуце.
Глава шестая
Наступила ночь. В щели над брезентом, на темном небе загорелись звезды.
Голод, жажду, страх, озлобление — все окутал мрак. Он разъединил людей, оставил каждого наедине с собой, как в водоворот втянул в мутный и беспорядочный внутренний мир.
…Черная туча закрыла звезды. Мрак сделался непроницаемым. Только привычные к темноте глаза могли разглядеть светлое пятнышко возле ранца Даниэля. То была восьмая — пустая доля листка, поделенного для жеребьевки.
Даниэль собственноручно вывел на одном из них «идти», и это оказалось смертным приговором.
На все воля божья, но не должен был господь писать приговор рукой Даниэля.
Даниэль все проделал честно. И не ему выпало «идти», видно сжалился господь над его дочерьми… Так зачем при несказанной своей доброте заставил он Даниэля написать приговор, написать тем самым огрызком карандаша, которым он пишет письма дочерям?
Верно, опять испытывает его всевышний. Велик господь, велик. Так неужели он не знает душу раба своего?
Люди испытывают друг друга, потому что в чужое сердце не заглянешь, а человек многолик и коварен. Но господь всевидящ… Наверное, он хочет забрать Даниэля в рай и потому шлет на муку. Столько мук!..
Ты бог, ты все можешь! Сегодня заставишь написать «идти», а завтра дашь в руки ружье, дабы пристрелил он лежащего рядом. А потом спросишь:
— Ты убил, Даниэль?
Боже милостивый, сделай одолжение — хватит его испытывать. Ты знаешь, что Даниэль терпелив, как Иов, но…
Даниэль прижал руку к губам: «Господи, помилуй»…
Все в мире подлунном подвластно тебе, так зачем же, если Вальтеру все равно суждено было погибнуть, зачем ты рукой Даниэля написал приговор? А еще твердишь — «Не убий!»
Да какой же он убийца, бедняга Даниэль: копался человек в своей землице, без жалоб тащил тяжелое ярмо… Все равно тебя не обманешь, господи, так, если хочешь знать правду, вот она: не трогал бы ты его, оставил бы в развалюхе-халупе с женой и детьми…
Такая его судьба?
А кто определил ему судьбу?
Не ты?
Кто же решает человеческие судьбы?
Даниэль перекрестился, испуганно оглядываясь: уж не сатана ли влез в пещеру: «Избави нас от лукавого…»
Даниэль не думал, нет, кто-то нашептывал ему: «И судьбы он определяет, и тебе огрызок карандаша сунул под руку. А сам смотрит с небес, наблюдает. А потом возьмет весы и будет взвешивать: сюда грехи, туда — добро. Чего же он их взвешивает, грехи-то с добром? Бог он или лавочник? Выдумал, понимаешь, весы и допросы!.. Развлекается, понимаешь!..
Даниэль чувствовал, что его душой овладевает сатана, и хотел крикнуть: «Изыди!» Но искуситель поселился в нем не сейчас, а когда он написал на клочке бумаги: «идти».
Ад выдумал! Да скажите на милость, разве ж это можно — ад выдумать? Ты вот человек, а ничего подобного не придумаешь. Сперва заставит грех на душу взять, потом бросит в котел с кипящей смолой и давай варить… В смоле варить, будто кипятка ему недостаточно…
— Изыди! — прошептал Даниэль, потом повернулся к востоку и перекрестился: — Заступник мой еси и прибежище мое, бог мой и уповаю на него… Изыди, нечистая сила! — Он хотел плюнуть, но слюны не было.
Все. Теперь ему не защитить себя. Вон и черти отовсюду набежали, по его душу пожаловали. Вон один присел на рюкзак, другой — пониже, третий между ног скачет. Хвосты закрутили, рожицы скривили и махонькими носами нюхают Даниэля. Нюхают и подбираются поближе. Лезут под мышки, суют в рот свернутые в трубки бумажки и вдувают смрадный дух.
— Изыди! — крикнул Даниэль.
От его крика черти вдруг выросли до потолка, зашумели, закричали:
— В чем дело?
— Что еще!
— Изыди, злой дух!
— Это мы, Даниэль! Мы!
Но Даниэля не обманешь. Он божий человек и не даст чертям овладеть его душой. Он отбивается, отбивается изо всех сил, и руками, и ногами… Не трогайте его! Не троньте!..
— Прочь, искуситель!
— Кому это он?!
— Даниэль!..
— Спятил, бедняга…
— Очнись, слышишь?
— Прочь! — кричит Даниэль, — прочь! Изыди, сатана!..
Глава седьмая
Гуцу, казалось, ничто не могло удивить, но вероломство заступников отравило ей жизнь. Зачем они убили немца, которого сами пустили за водой? Еще больше удивлял ее Ганс: он из-за них ставит в опасность свою жизнь…
Бывают поступки и события, которые невозможно объяснить. До сих пер Гуце было ясно, что пленницы нужны немцам, как заложницы, для собственного спасения. Теперь немцы видят, что воду им не дали, стало быть, лишили жизни. Пленницы оказались приманкой, с помощью которой одного из них вывели из пещеры, и, избавившись от них, они избавятся от несостоятельных надежд и выстрелов в спину — только и всего.
Сильный, широкоплечий Штуте стоит у входа в пещеру и никого к ним не подпускает, хотя знает, что этого ему не простят.
Как ни трудно было поверить в это, Гуца все больше убеждалась, что у Ганса не было никаких планов, никаких намерений, связанных со спасением пленниц. Гуца вспомнила теперь все: его слова, поступки, и сердце ее еще больше болело от того, что она не понимала этого человека и оскорбляла его недоверием.
Таджи тоже не отрывала глаз от стоявшего у входа немца: наивная горянка не могла вымолвить от удивления ни слова.
Ганс не предал своих, нет. Он знает, что пленницы не виноваты, и защищает их. Защищает не врагов от своих, а себя самого, то, что он считает правильным и справедливым — Клауса, Гуцу, Таджи…
— Ганс, — слабо простонал умирающий.
«Никак не отмучается, бедняга…» — подумала Гуца.
Штуте словно не слышал.
— Ганс, нас обманули?.. Фрейлейн…
Гуца промолчала. Тогда Таджи коснулась ее плеча и глазами указала на Клауса.
— Вы не бойтесь… — сказал умирающий.
7
Хурджин — переметная сума из ковровой ткани.