Страница 45 из 48
— Муллы свиней не лечат, им это делать вера не позволяет, поэтому Васкрсие все-таки идет к бабе Драгойле, своей куме.
Иногда он своими издевательствами доводит меня до того, что мне приходится прятаться, когда я пишу, чтобы не попасться ему на язык. Тогда он рыскает по всему штабу, ищет меня и зовет:
— Кис-кис-кис! Кис-кис, котик Тоша!
Я, конечно, не могу этого стерпеть и ору из своего укрытия:
— Что ты там заладил: «Кис-кис!» Лучше бы прочитал статью Димитрова о кадрах, тогда бы узнал, что я значу для дивизия.
— Ага, вот ты где, и уже в политику ударился!
Вот и сегодня он садится рядом с командиром, закуривает сигарету, а потом оборачивается ко мне и начинает декламировать:
— Что, не нравится? — сердито спрашиваю я. — Напиши лучше, если сможешь.
Дошен поворачивается к командиру и говорит вполголоса, но так, чтобы и я все же мог бы его слышать:
— Хотел бы я знать, в какой такой победный бой пойдет Пятая, когда противник сам начнет наступать на нас. Совсем ты заврался, приятель.
Хоть я и был болен и занят самим собой, я сразу навострил уши, как заяц в капусте, слыша подозрительный шорох. Я даже позабыл про свой сказочный горшок.
Наступление? Уже несколько дней Зуко Зукич будоражит бойцов, охраняющих наш штаб, слухами о готовящемся наступлении на свободную партизанскую территорию, на нашу родную «Бихачскую республику».
Вот оно, значит, как. Готовится новое наступление.
В эту минуту мне вспоминаются Николетина, Лиян, Станивук, маленький Джураица и остальные мои товарищи, которых я покинул и которые, может быть, даже и не подозревают, какая страшная сила может на них обрушиться. Я откладываю ложку в сторону. Даже мед кажется мне горьким.
«Что-то с вами будет, друзья мои дорогие, когда враг вдруг пойдет на вас в наступление? Как-то вы будете лежать на снегу у пулеметов, готовые открыть огонь?..»
35
Наступление!
Сквозь туман, снег, ночью, по бездорожью пробирается неутомимый народный разведчик, стойкий и вездесущий Зуко Зукич. Сообщает, что на свободную партизанскую территорию прет бесчисленная вражеская армия: немцы, итальянцы, усташи, четники, разные легионы, сотни, полки, дивизии… Идет даже «Чертова дивизия»…
— Все они чертовы! — воинственно воскликнула храбрая тетка Тодория и, подняв над головой здоровенную дубину, заявила: — Прежде всего пришибу свою кошку, чтобы не попала в лапы итальянской армии.
— А с собакой твоей что будет, с Шаровом? — спросил кто-то.
— Ха, Шаров отступает и наступает вместе со мной и слушает мои команды, не то что кошка… Вы когда-нибудь видели, чтобы кошка бежала в лес вместе с хозяином? Не видели. Кошка останется дома и еще, чего доброго, начнет подлизываться к фашистам.
— Смерть кошкам-предательницам! — закричали деревенские пионеры и погнались за первой попавшейся несчастной кошкой, которая и понятия не имела о том, что творится в мире.
Наступление!
Командир дивизии Славко Родич коротко мне сказал, так, между прочим, что свыше ста тысяч вражеских солдат в полном вооружении и с боевой техникой наступают на свободную партизанскую территорию, на «Бихачскую республику» и ее столицу — Бихач.
«Эх, дорогой мой Бихач, который живет в моей памяти как город далекого гимназического юношества, как город нашего победоносного штурма! Дошла очередь и до нашего Бихача! Эй, молодцы — партизаны, пулеметчики, краинцы, личане, банийцы, кардунаши! Все, кто освобождал древний город на реке Уне, на вас вот-вот обрушится вражеский удар. Держитесь, герои!»
Заволновался народ. Я вижу, как в деревнях старые усачи, привыкшие к разным бедам, поправляют телеги и вьючные седла. Ведь завтра придется уходить из родных мест, спасаться от злой чужеземной силы. Крестьяне озабоченно смотрят вслед каждому отряду партизан, который проходит через их деревню.
А в нашем штабе Пятой дивизии ее командир Славко Родич, который на год младше меня и еще даже не успел жениться, сидит до поздней ночи за своим столом и (я-то уж знаю!) думает нелегкую думу о том, как ему сокрушить все те неприятельские сотни, полки, дивизии, путь которым преградила наша Пятая. К нему обращены взгляды и загоревших на солнце усачей, и морщинистых старух, и встревоженных матерей…
Дорогой мой Славко! В твои годы всего естественнее было бы поджидать на залитых солнцем ступенях Народного театра в Белграде какую-нибудь беззаботную хохотушку, а ты… готовишься встретить гитлеровцев, черный легион, усташей, итальянцев, бородатых четников; танки, пушки, минометы, самолеты, черные плотные ряды бездушных убийц. Мальчик Славко, да, именно так я хочу тебя назвать, Славко! Куда же подевались наши разряженные генералы, о которых мы читали в газетах, которых видели на парадах? Где же они, черт возьми! Почему не обороняют и не защищают нас? Неужели все свалилось на ваши плечи, ребята, которые ни про какие военные школы и академии и слыхом не слыхали?
Всего какую-то минуту назад я предавался грустным мыслям о своем слишком молодом командире, а потом… Потом я с радостью вспомнил товарищей Славко, других командиров. Неужели старше или «мужественнее» Славко Шоша с Козары, или Шипка, или Ратко Мартинович, или Рауш, или Младжо Марин, или Войо Испанец, или Роца, или Мечава, или Джурин, не намного старше их и Войнович, и многие другие личские, банийские и кордунские командиры. Все они — молодые парни, вышедшие из народа. Не один наш Славко молод, вон сколько у нас таких же, как он, молодых командиров, есть на кого опереться нашему краинскому командующему Косте.
В конце января после недолгих метелей небо все чаще и чаще проясняется, но тут приходит новая беда — начинаются налеты вражеских самолетов. Все дороги забиты беженцами из Хорватии, больше всего на Бании; они бегут, спасаясь от наступающего врага. Когда налетают самолеты противника и начинают поливать из пулеметов или же засыпать бомбами длинную колонну женщин, детей и стариков, дорога в мгновение ока превращается в настоящее пекло. В грохоте разрывов, дыму и пулеметном треске врассыпную, кто куда бегут обезумевшие, безоружные люди. Кто ранен, кто убит, а кто, еще секунду назад крепко державший за озябшие ручки двоих ребятишек, разорван в клочья одним взрывом.
Однажды я видел, как на шоссе Бихач — Петровац вражеская авиация безжалостно бомбила и обстреливала из пулеметов колонну женщин и детей. Спустя дней десять аа горе возле Бравского поля, сидя у огромного костра, который разложили бойцы Первой краинской бригады, я, держа блокнот на коленях, написал первые строки стихотворения «На Петровацком шоссе»:
Отступает народ перед вражеской силой, а наши бригады залегли за скалами у дорог, по которым рвется вперед неприятельская армия. Вот они у дороги, что ведет к Бихачу, вот они на Подгрмечском тракте, на политом кровью Петровацком шоссе… Над ними ползет тяжелый февральский туман. Наступает самый суровый зимний месяц, хмурый, несущий с собой холодные темные тучи. Одно утешение: немецкие самолеты будут летать пореже.
В те дни, чувствуя страшную тяжесть на сердце, я начал писать поэму о вражеском наступлении. Вокруг: на земле, на воде, в воздухе — везде чувствуется, что настал страшный, решающий момент. Или они, или мы! На нашей свободной территории, на занесенных снегом и укрытых туманом холмах, полях и селах «Бихачской республики», нет места для захватчиков, которые намереваются погасить очаги, зажженные еще нашими дедами.