Страница 44 из 48
Я подхожу к нему на цыпочках, заглядываю через плечо и даю волю своей фантазии:
— Вот здесь нас ждет четническая засада, на этом темном пятне, — говорю я уверенно.
— Нет, Бранко, нет здесь никого, — со вздохом отвечает командир, — тут обрывистый горный гребень, скользкий, покрытый льдом, так что сюда даже коза не заберется.
Потом показывает мне несколько черных точек, похожих на те, что мухи оставляют на стекле, и говорит:
— Вот тут бородачи в деревне жрут сало и глохчут ракию. Ты так хорошо читаешь карту, что, наверное, попал бы им прямо в лапы, как голавль в вершу. Ты когда-нибудь ловил голавлей вершей из ивовых прутьев?
— Еще бы, каждое лето, там, на моей Япре… Гм, насколько я знаю, голавль большим умом не отличается.
На лице Славко только на короткое мгновение мелькнула та прежняя беззаботная детская улыбка, а потом он взглянул на меня покровительственно и грустно, лицо его снова стало усталым и озабоченным от множества забот, от бессонных ночей, от которых так быстро стареют люди.
— Предоставь карту мне, а сам попробуй это… знаешь, напиши «Марш Пятой дивизии». Пусть будет простой и короткий, чтобы наши крестьянские парни могли бы в походе петь его.
А я уже написал и перепечатал этот марш, и связные уже разнесли его по бригадам, только он мне не очень нравился, и поэтому я не показывал его Славко. Бойцы, конечно, будут его петь, и им даже в голову не придет, чье это произведение. Будут думать, что песню сложили сами партизаны.
Марш начинался так:
К счастью для меня, среди краинских партизан не было литературных критиков. Только потому я и отважился писать стихи, чего вообще всегда остерегался.
В комнате командира стоит широкая крестьянская кровать, вероятно хозяина и его старухи. На ней, конечно, спит командир Славко, тут же примостился и я, как какой-нибудь бездомный или погорелец.
Я еще с вечера залезаю на кровать и устраиваюсь у стенки, а командир остается работать за столом. Поздно ночью, когда меня разбудит канонада, телефон или прибывшие связные, я выглядываю из-под одеяла и вижу, что командир все еще работает при слабом свете керосиновой лампы. Он даже забыл набросить на плечи шинель, хотя снаружи трещит мороз.
Иногда заходит ординарец командира по прозвищу Луян, бесстрашный и хитрый парень с желтыми кошачьими глазами. Он подбрасывает дров в печь, укутывает командира шинелью и, непременно пощекотав мне пятки, исчезает. Черт его знает, злодея, спит ли он когда-нибудь, и если да, то где — этого я так и не смог установить.
Поздно ночью Славко осторожно, чтобы не разбудить меня, ложится на кровать рядом со мной. Уже по одному этому я чувствую, что приобрел в его лице нового защитника.
Еще мальчишкой, деля кровать со своим братом Райко, я привык зимними ночами подпихивать одеяло себе под спину, чтобы было теплее. Ворочаясь во сне, я наматывал одеяло на себя, раскрывая брата.
То же случилось и теперь, когда я спал с командиром Славко. Ночью я ему часто открывал спину, а он был таким уставшим, что даже не замечал этого. Только утром, с трудом поднимаясь и потирая бока, он страдальчески говорил мне:
— Ах ты, душегуб, не усташи, не гитлеровцы и не четники меня доконают, а ты, чертов стихоплет. Опять меня всего ночью раскрыл, а я сколько лет ревматизмом мучаюсь.
Все-таки однажды меня постигло заслуженное наказание. Вместо Славко разболелся я сам.
— Есть все-таки бог на небе! — беззлобно говорит ординарец Луян. — Скипятить тебе чаю?
— Не надо! — с тоской отвечаю я, откинувшись на подушку на нашей со Славко общей кровати, которая теперь целыми днями оккупирована таким нахальным и бесцеремонным захватчиком, как я.
— Может, поешь чего-нибудь? — спрашивает командир.
— Если бы немного меда, — говорю я со страданием в голосе, на что интендант Вачконя, стоявший, у двери, только воздел к потолку руки, словно обращаясь к какой-то всемогущей силе, и возопил голосом праведника, которого сжигают язычники:
— Меда?! Господи, чего от меня еще потребуют в этом доме?! Уже три дня, как у меня нет ни ячменного зернышка для лошадей, а этот еще меда требует!
— Ладно, ладно, Джура, поскреби там у себя по сусекам, у тебя там и птичьего молока найти можно, — начал увещевать его командир. — Знаю я своего Джуру.
— Что же это у меня за судьба такая несчастная, что я должен медом потчевать всякого, кто на пуховых перинах воюет, — свирепо косится на меня интендант и яростно добавляет, обращаясь к своему приятелю Луяну: — Я бы всех этих бездельников на первом же дереве перед штабом вздернул, чтобы другим неповадно было.
— Неужели и нашего Бранко, нашего славного бойца из-под Грмеча? — хитро щурится Луян, неизменно пребывающий в самом безмятежном расположении духа.
— Его первого! — непримиримо заявляет Вачконя а выскакивает за дверь. Через четверть часа он возвращается, веся в руках большой глиняный горшок, в котором, казалось, было не меньше килограмма меда. Он ставит горшок на кровать рядом со мной и обреченно говорит:
— Вот тебе горшок, а вот ложка — наворачивай! Грабьте меня, ешьте мое мясо, пейте мою кровь!
Оказалось, что горшок был почти пустой, но на стенках его еще оставался мед. Как раз то, что мне нужно! Какое удовольствие есть из полного горшка? Никакого! Совсем другое дело соскребать засахарившийся мед со стенок! Кажется, будто я снова вернулся в детство и снова вылизываю крынку из-под сметаны, которую мать, расщедрившись, отдала в мое распоряжение.
Я засучил рукава, взял деревянную ложку и с рвением принялся за дело. И вот тут, как наело, в самый неподходящий момент в дверях появляется комиссар дивизии Илия Дошен, который обходил расположение.
— Скребешь? Ну скреби, скреби! — говорит он злорадно с самого порога.
Я оказался первым, кого он увидел в доме, чтоб ему пусто было. Даже своего ближайшего соратника не заметил, Славко, самого молодого командира дивизии во всей восставшей Югославии. Ну конечно, ему важнее этот мой горшок, да какой там горшок, драгоценный сосуд из пещеры Али-Бабы.
— Вот проклятый Вачконя, подвел меня под монастырь!
Словно тоже вспомнив арабские сказки, Дошен мне очень серьезно советует:
— Знаешь что, приятель, лучше всего тебе залезть в этот горшок и изнутри его хорошенько облизать.
Это было уже сверх всякой меры. Гнусавя от одолевшего меня насморка, я страдальчески завопил со своей кровати:
— Товарищ командир, пусть мне дадут хоть спокойно умереть!
— Ты знай себе скреби, Бранко. Пусть говорит, что ему вздумается, — успокаивает меня командир. — А умереть ты всегда успеешь.
Вообще-то Дошен — мой приятель еще по Белградскому университету, он юрист, я же окончил философский, мы земляки, оба крестьянские сыновья, но все это летит коту под хвост, когда мы с ним встречаемся: сразу же начинаются взаимные поддразнивания и насмешки. Прицепился он ко мне как банный лист, нигде покоя не дает. Придумывает разные небылицы про меня, описывает какие-то мои приключения в Белграде, которых я не помню, да к тому же еще призывает командира в свидетели. В особенности он не давал мне житья из-за того, что в Белграде я сторонился политработы и занимался одной только литературой.
— Ага, попалась птичка в сети, теперь придется тебе и политикой заняться. Раз уж ты военный корреспондент газеты «Борба», я тебе не дам в нашей Пятой дивизии писать рассказы про деда Васкрсие и бабу Дэву. «Бог в помощь, Васкрсие». — «Здорово живешь, Дэва». — «Как здоровьичко-то?» — «Да помаленьку, Дэва, помаленьку, хвала господу. Только вот свинья у меня чего-то прихворнула, так я иду к Драгойле-ворожее, чтобы она мне написала какое-нибудь заклинание…»
— Это мулла пишет заклинания, а бабы на угольях гадают! — ехидно перебиваю его я, но Дошен, не задумываясь, отвечает: