Полночь

Стойка была очень высокая даже для взрослых, мне же, чтобы видеть её приходилось вставать на цыпочки, задирая голову. Я подошел к стойке и потянулся, ложа на нее ключ сдавая комнату, невольно слушая разговор.

— Простите, пожалуйста, но я умею читать. Если вы хотите, то я могу прочитать для вас послание и помочь составить ответ.

Они удивленно уставились на мою избитую и опухшую физиономию, еле торчащую из-за стойки. Я прочитал ей послание, и помог составить ответное письмо. За это она мне вернула ключ, разрешая переночевать, и накормила. Так случайно подслушанная беседа подсказала мне, каким образом я могу заработать себе на жизнь. У меня конечно был еще рюкзак лекаря с инструментами, которые стоили весьма дорого, но продавать их я категорически не хотел. Я мог подзаработать врачевателем, помогая с легкими травмами и болезнями. Но на работу лекарем в городе требовалось разрешение управителя, а его у меня не было, и сомневаюсь, что подмастерью его дадут. Не то чтобы меня это сильно пугало, но для постоянного заработка нужно было место где принимать. Да и платежеспособная публика, которая не кинет малолетнего. Но как вариант, чтобы выжить, было вполне приемлемо. Сидя в комнатушке я взвесил свои шансы. Шансы были невелики, запас денег…практически отсутствовал. И хотя я случайно обнаружил источник дохода в посредничестве с письмами, я не был уверен, что смогу зарабатывать этим достаточно для того, чтобы проживать в таверне и вдоволь питаться. Такова была суровая правда жизни, и превратности бесприютной судьбы беженца.

Это все было конечно печально, тем не менее, проблемы надо было решать, так что я собрался идти продавать свою единственную и последнюю цепочку. Не успел я выйти из таверны и пройти десяти шагов, как меня окликнули. Обернулся, смотрю Ник прыгает среди толпы и машет мне рукой.

— Ты что тут делаешь?

— Я к тебе, а ты куда-то идешь?

— Да, у меня совсем не осталось денег, есть последняя цепочка, вот нужно ее продать, хотел пойти поискать где лучше. Ты что-то хотел?

Он нахмурился и проглотил комок в горле, как будто не знал, как приступить к разговору.

— Да, это же считай из-за меня у тебя забрали все деньги. Так что я хотел позвать тебя к нам, там не так плохо как многие думают. И платить никому не надо жилье, пока поживешь с нами и накопишь, чтобы снимать комнату. А там видно будет, все лучше, чем в городе на улице спать. Тут стража если поймает за бродяжничество, мало не покажется, поверь я знаю о чем говорю.

У меня сразу всплыла картина открывшаяся когда я приехал в город в первый раз. Когда мы сидя в телеге глазели, шокированные увиденным. Убийственный запах, вопиющая нищета, многотысячный людской муравейник живущий в ужасных условиях, — на мой взгляд человека из другого мира, это был сущий ад, символ самого большого несчастья, какое может случиться с человеком. Хуже только рабство. Видно все эти мысли отобразились у меня на лице.

— Ну ты хотя бы посмотри. Говорю не все так плохо.

Выбора у меня все равно не было. Тощая цепочка не помогла бы, максимум прожил бы на нее пару дней, а дальше улица. Так что я вздохнув сказал:

— Нечего смотреть, погоди я вещи возьму и пойдем.

Собрав вещи и с жалостью посмотрев на ставшую за короткий срок мне родной комнатушку и попросив попрощаться с тетушкой Мартой, я пошел с Николасом в сторону городских ворот. Выйдя из города мы прошли застройки пригорода и начались трущобы. На близком расстоянии хижины представляли собой еще более жалкое зрелище. Они были сооружены из поломанных кусков старых досок или самодельных тростниковых циновок и старой парусины, натянутых на различные шесты, воткнутые в землю. Полом в хижинах служила земля. Кое-где, правда, виднелись островки каменной кладки — остатки домов, некогда стоявших на этом месте, но давным-давно снесенных. Строились они абсолютно хаотично, никаких ориентиров не было, тропинки и дороги были извилисты. Иногда приходилось пробираться между хижинами боком. На дорогах встречались бродячие собаки сбившиеся в стаю голов под двадцать, которые рыча и громко лая, выясняли между собой, кто будет грызть обглоданную кость. Во всех домиках сновали их обитатели. Десятки и сотни людей жили в этом временном прибежище, ставшем постоянным. Сновали в дверях и в проходах между домами. На нас никто толком не обращал внимания. У нас на всех была одна беда, одно несчастье. Повиляв в этом лабиринте минут двадцать мы наконец подошли к очередной лачуге.

— Дарий, вот тут ты можешь жить, это старейшина сказал. — Объявил Николас, останавливаясь перед одной из хижин стараясь перекричать детей живших в соседней лачуге.

Лачуга была такой же, как и все окружавшие ее. Крышей служил кусок парусины, а опорными балками — кривые шесты по-видимому срубленные в ближайшем подлеске, связанные грубой бечевкой, между которыми были натянуты изготовленные вручную циновки. Земляной пол был утрамбован до гладкости ногами предыдущих жильцов. Тонкая дверь судя во всему бывшая раньше ставнем окна, висела на веревочных петлях. Потолок был низким, но я был маленьким и мне было в самый раз. В «комнате» можно было сделать три шага в длину и два в ширину. Соседями слева была семья с тремя детьми, мальчик лет семи, и двумя девочками еще совсем крохами. Похожий детский сад был и сзади моей комнатушки. Там было две девочки, тоже лет семи восьми на вид. Справа от меня жили двое мужчин, их не было сейчас, они были на работе и приходили только поздно вечером. Ник познакомил меня с семьей соседей: мужчину с отсутствующей по плечо рукой, звали Найджел, а его миловидную и довольно молодую жену Иви. С мужчинами справа меня заочно познакомили, представив их, как Арчи и Эван. Я разложил свои невеликие вещи в своей пустой комнатушке когда Ник позвал меня покушать.

— Дарий, пойдем. Я вроде как обещал тебя накормить. — Он был смущен, как будто это он был виноват в том, что нас ограбили и побили. — Заодно познакомишься со Старейшиной. Он тебе понравится, вот увидишь.