Страница 4 из 28
Затем Птица начал утверждать, что они предают Зигеля. И как-то один за другим новые люди отваливались от собраний, а с ними ушли и разговоры о Рёрихе и Блаватской. Лишь один эзотерик окопался, с виду старый хиппи, по имени Лёша, в расклешенных джинсах затёртых годов. Он говорил, что принимает все доктрины и поэтому ему уютно всюду. Он застолбил за собой в клубе теорию, что НЛО это полевые формы жизни, а не инопланетяне, и порой бунтовал, чтобы клуб переименовали из «клуба по изучению НЛО» в «клуб по изучению паранормальных явлений».
Вдруг Птица умер, и поскольку был он одинок, квартира пошла прахом, а библиотеку таки перевезли в подвал. Бразды правления взял Лёша и заявил, что смотреть надо более широко. Некоторые не хотели смотреть шире и ушли, но дюжина человек осталась, среди них дядя Андрей.
Почему туда перестал ходить Миша, или вернее, почему дядя прекратил его брать на собрания? А Миша однажды слушал-слушал Лёшу и вдруг громко засмеялся, запрокинув голову. Лёша удивленно на него посмотрел, ничего не сказал. Миша снисходительно пояснил:
— Сразу видно, что вы некомпетентны в этом вопросе.
Молчаливое отлучение Миши от клуба поставило крест на его тщательно вынашиваемой и воображаемой во множестве вариантов мечте зачитать свой доклад «Наблюдения НЛО над ботсадом», где он собирался впервые обнародовать свои дневниковые записи. Черновик доклада был готов, Миша порой подумывал, что сойдет и за чистовик, и тянул, тянул. Теперь же дядя Андрей на его вопросы, когда же очередное собрание клуба, пожимал плечами или ссылался то на болезнь Лёши, то на его занятость, то на занятость участников — а ради двух-трех человек не стоит и собираться, можем созвониться.
Изучать домового, или как его уже назвали, зверинецкого Барабашку, пришло пятеро аномальщиков, и Лёша с ними. Стало быть, все обиды забыты. Миша продавливал коленями топчан у окна — выглядывал в окно, что выходило на двор, не идут ли. Невзначай на столе перед телевизором разложил свои бумаги — не только фантастические рассказы, но и эзотерико-философское сочинение с рабочим названием «Роль, механизм и структура бытия». Здесь он пьет чай, здесь он работает. Чтиво легкое и тяжелое, по плечу любое. Он универсал.
Уфологи всё не шли. Миша выбрался во двор, приотворил калитку, постоял минут пять. Обещали к шести. Вернулся. А Татьяна Степановна убрала все бумаги и расставила там стаканы для чая, в золотистых подстаканниках с оленями, и старыми, где потемнели узоры, ложечками.
— Зачем ты? — крикнул Миша.
— А ты чего разложился, если люди придут?
На стене часы — коричневый домик с кукушкой. Крыша двухскатная, под нею белый циферблат, вниз свисают на цепочках две тяжелые, длинные шишки в диагональных полосах. Стрелки показывали шесть. А потом вдруг послышался скрип калитки, и тихие шаги во дворе, и за занавесками окна призраками проплыли пожилые уфологи.
Миша рыпнулся, отправился в другую комнату, дальнюю, свою, где всегда тишина, где умерла когда-то бабушка — всё, что он про нее помнил. Полез под кровать, высокую, с набалдашниками, с горкой из трех подушек, одна другой меньше. Из пыли достал в зеленом дерматиновом переплете книгу, огромную книгу, какая не уместится даже в школьный ранец. Толстенный гроссбух с листами в клеточку. Таким можно убить. На обложке клеющим карандашом прикреплена бумажка «Беседы с домовым. Протоколы».
Почти год Миша общался с домовым при помощи стука. Когда мама уходила на работу, он, если было настроение, брал гроссбух, авторучку и, подставив к чердачному люку складную лестницу, прислонял к ней словно к пюпитру гроссбух. Стучал в люк и начиналось. Задавал вслух вопросы, получал ответы. Один стук — да, два стука — нет. Всё очень просто.
Но когда в соседней комнате заздоровались уфологи, Миша засунул книгу обратно.
…И стоя на поляне в березовой роще, припомнил, как эти же уфологи, словно гусята, ходили за Лёшей по траве, галдели и щупали глазами примятости, а один заметил кривые березки и значимо кивнул другим, а Миша пояснил, что это карельские, они должны быть такими, но от него отмахнулись — знаем, мол! И бородач Куликов стал щелкать фотоаппаратом.
Сама собой родилась мысль пойти на другой конец ботсада. Сегодня пусто, санитарный день. Путешествие может быть опасным, но игра стоит свеч — там, у обрыва за участком степей Украины, на свалке, небось завезли новую порцию мусора со всех урн, и если повезет, Миша найдет там пустые прямоугольные кассеты от «Полароида». В этом сезоне в моде фотоаппараты «Полароиды» — вставляешь в такой черную кассету, а в ней внутри целая химическая лаборатория. Снимаешь и почти сразу получаешь готовый бумажный снимок, кассету же выкидываешь. Но внутри ее остается еще живая батарейка. Вскрываешь кассету, подсоединяешь к батарейке копеечную лампочку, и фонарик готов!
Оглядываясь, Миша спустился в небольшой ров под валом. Наверху росли березы, вдоль рва на некотором расстоянии была аллея около лещины. Весной тут, на дне, скапливалась и замерзала вода, и было здорово бегать по хрусткому льду, кроша его ногами.
Из рва Миша вышел на перекресток, где березовая роща граничила с участком хвойных. Серебрились впереди высокие пихты, слева стояли мягкие лиственницы, а за ними маячила на холму соседнем статуя Родины-матери и слепяще желтели купола Лавры.
Свернул по аллее вдоль подпиравшего лиственницы, приземистого разлапистого можжевельника. В серебристой пахучей зелени прятались в норах из паутины пауки-крестовики.
Надо было, если б та девушка не свалила, завести разговор о литературе. Недавно Миша купил в книжном на Бастионной, в угловом доме, где так Бош, а так Бастионная, купил там двухтомник Дюма «Анж Питу» на темной, плотной бумаге. По дешевке почему-то продавался. Два толстых тома. И можно было бы сказать небрежно:
— А я сейчас читаю старого доброго Дюма.
И затем, когда девушка бы проявила интерес, что же именно, он бы ответил:
— Из всего наследия Дюма выше всего я ставлю «Анж Питу». Его сейчас и читаю.
А вернувшись домой девушка рассказывает своему отцу, седому профессору в роговых очках, что живет еще один человек на белом свете, который, как и отец-профессор, выше всего ставит «Анж Питу».
Прокручивая в голове эту сценку на разные лады, Миша зашел в темный сосновый лесок. По другую сторону забора с дырками между прутьями, в переулке, рос огород и через дорожку от него были частные дома. Между забором и соснами стояли, роняли рыжие мягкие свои иголки лиственницы. Впереди широкой тропы показалось пустое небо. Дальше склон понижался к Днепру, и Миша знал — если пойти вперед и чуть левее, а не свернуть направо, то будет крутой обрыв над рекой, где высоченные деревья равняются с тобой кронами. А чуть ниже кромки обрыва — пещерка тайная, малая. Ход туда только снизу, надо сначала сойти и не упасть, а потом перебраться через студёный родничок и карабкаться вверх по заросшему диким кустом да деревом склону, и будет осыпаться из-под ног песочная земля. Запыхавшись и ободрав руки, доберешься ты до суглинного карниза и над страшной высотой пойдешь по нему вправо, и откроется, что в горе есть нора. Внутри — ниша в задней стенке, а пол устлан сухой травой. Сидишь, ноги вытянув — они высовываются наружу, а перед тобой будто окно, и видно в нем небо, Днепр и весь левый берег.
Грунтовка вывела Мишу из соснячка в буковую рощу и стала асфальтовой аллеей. Слева в котловине через деревья проглядывали купола церквей Выдубицкого монастыря — зеленый и синий в звездах. Миша остановился у куста кизила, растущего близ обочины, и минут пять поедал тёрпкие спелые ягоды.
Потянувшись за очередной, он заметил, что манжета пиджака лоснится. Пиджак был старый, из тех нескольких дедовских костюмов, кои мама Миши нашла в сундуке на чердаке и собиралась выбросить, но сын воспротивился. Так пахнущие сыростью костюмы перекочевали в платяной шкаф. Штаны от костюмов оказались велики в талии, а вот пиджаки вполне, и Миша стал их носить. Запах придавал пиджакам особенную похоронность, что Мише нравилось.